Michael Tempestigma – Эйлор Эффект Отражения (страница 3)

– Жестокость – это субъективная оценка боли, Лили, – произнёс он спокойно, почти ласково. – Я лишь показал тебе диагноз. Тот, что ты так упорно игнорируешь.

– Какой диагноз?! – голос её сорвался, в нём прорвалась вся накопленная боль. – Что я должна была увидеть? Свою дочь? Наши старые рисунки? Это что, шутка для тебя?

Тень в кресле склонила голову.

– Шутка – это твой SILENCE-0. Пытаться заморозить океан, вычерпывая его ложкой. Боль нельзя подавить. Её можно только… понять.

– Понять? – она с силой сжала кулаки, ногти впиваясь в ладони. – Ты называешь это пониманием? Эти… шутки, которые ты творишь с людьми? Ты же врач, Эдгар! Мы давали клятву!

Улыбка на его лице, казалось, стала чуть шире.

– Я и исцеляю. Освобождаю их от главной болезни – от страха перед неизбежным. Смех – это катарсис. Я лишь ускоряю процесс.

– Нет! – она почти крикнула, отчаянно пытаясь докричаться до того, кто остался в этой оболочке. – Я не верю! Я не верю, что там, внутри, не осталось ничего от того человека! От того отца, который… который держал её на руках, когда она…

Она не смогла договорить, горло сдавили спазмы.

Наступила пауза. Колебания фигуры на мгновение затихли. Когда он заговорил снова, металлический призвук почти исчез, и в его голосе прорвалась знакомая, страшная усталость.

– Он плакал, Лилия. Тот человек. Он плакал. А она… она сказала ему улыбнуться.

Он медленно поднял руку, указывая на неё дрожащим, почти прозрачным пальцем.

– И теперь весь мир плачет. А я… я просто исполняю её последнюю волю. В глобальном масштабе.

В его голосе снова появились те самые искажённые детские интонации, смешавшиеся с его собственным.

– «Папа, не плачь… просто улыбайся».

Лилия отшатнулась, будто от удара. Вся её злость, всё негодование ушли, оставив после себя ледяную, бездонную пустоту и жуткое понимание. Это был он. Тот самый человек. Не монстр, захвативший его тело, а его собственное горе, его боль, его любовь – вывернутые наизнанку и доведённые до логического, ужасающего абсурда.

Он не сошёл с ума. Его разум нашёл единственно возможный для себя выход. И в этом кошмаре была своя, безупречная и чудовищная, логика.

– Нет, – прошептала она, отступая к двери. – Нет, Эдгар. Это не исцеление. Это… эпидемия.

Улыбка на его лице снова застыла в своём металлическом, бездушном варианте.

– Всякая великая правда, дорогая Лилия, поначалу кажется ересью. А потом – эпидемией. Не бойся. Скруглится.

Он поднялся с кресла. Его фигура, колеблющаяся и нестабильная, выпрямилась, отбрасывая на стены дрожащие тени, которые не подчинялись законам физики. Воздух загустел, наполнившись статичным электричеством и запахом озона – ароматом искажённой реальности.

Один шаг. Бесшумный. Расстояние между ними сократилось. Лилия не отступала, парализованная не страхом, а леденящим душу узнаванием. В этих движениях, в наклоне головы – всё ещё угадывался её Эдгар.

– Не подходи, – выдохнула она, но в её голосе не было силы, лишь отчаянная мольба.

Второй шаг. Теперь она видела детали. Трещины, напоминающие высохшие слёзы, у краёв его улыбки. Мерцание десятков крошечных лезвий-зубов. И за расплавленным ободком, скрывающим глаза, – две точки тусклого, как угасающая звезда, света.

– Ты видишь лишь симптомы, Лилия, – его голос был шепотом, который резал сознание, как тот самый скальпель на полу. – Ты лечишь насморк у пациента с чумой. Я предлагаю… вакцину. Всеобщий катарсис.

Он протянул руку. Не чтобы схватить. Ладонь была раскрыта, пальцы слегка согнуты, будто приглашая в танец. Кожа на них была похожа на бледный воск, сквозь который проступали тёмные линии, словно схемы на микропроцессоре.

– Я могу показать тебе. Не больно. Просто… смешно. До слёз.

Он был так близко, что она чувствовала исходящий от него холод, словно от открытой дверцы морозильной камеры. И в этом холоде – сладковатый, химический запах, напоминающий миндаль и окисленную медь. Запах старой лаборатории и чего-то… живого, но не принадлежащего этому миру.

Его пальцы почти коснулись её виска.

И в этот миг, сквозь оцепенение, в её сознании вспыхнуло лицо их дочери. Не искажённое улыбкой, а настоящее – с ясными, доверчивыми глазами.

Что-то внутри неё дрогнуло. Не страх. Нечто куда более опасное – признание. В этом ледяном прикосновении, в этом обещании «смеха до слёз» была страшная, извращённая логика. Тот же побег от боли, что и в её SILENCE-0, только вывернутый наизнанку. И на долю секунды её собственная рука, застывшая у бедра, потянулась навстречу. Не к нему. К тому освобождению, к той простоте, которую он предлагал. Перестать бороться. Перестать чувствовать эту вечную, изгрызающую вину. Принять шутку.

Это и был самый большой ужас – понять искушение.

Именно поэтому она отшатнулась.

Резким, инстинктивным движением Лилия отпрянула назад, ударившись спиной о дверной косяк. Холод металла вернул её в реальность.

– Нет, – сказала она твёрже, и в её голосе зазвучала сталь. Сталь, отточенная годами борьбы, вины и потерь. – Ты не исцеляешь. Ты заражаешь. И я не стану твоим пациентом.

Его рука медленно опустилась. Улыбка не дрогнула, но в ней появилось нечто новое – не разочарование, а… одобрение? Словно она только что прошла первый тест.

– Как знаешь, доктор, – прошептал он, и его фигура начала терять чёткость, расплываясь, как чернильное пятно в воде. – Но игра уже началась. И ты… уже в ней. S = Laugh. Помни это.

Словно отключили проектор, его очертания дрогнули и исчезли. В опустевшем кресле не осталось и вмятины. В воздухе повисла лишь та же гробовая тишина, пахнущая озоном.

И лежащий на полу скальпель с гравировкой «Улыбайся».

Лилия, тяжело дыша, смотрела на пустое место. Она не нашла там человека. Она нашла вирус. Идею, одетую в плоть её прошлого. И теперь ей предстояло найти противоядие. Не для того, чтобы его убить. А для того, чтобы доказать, что он не прав.

Чтобы доказать, что жизнь – это не просто чёрная комедия.

«Ты вирус, – прошептала она в пустоту, и в её голосе не было ни страха, лишь холодная решимость. – Но я знаю твой код. Твой исходник. Твою слабость. Ты – боль, вывернутая наизнанку. А значит, у тебя есть оборотная сторона. Я найду её. Я отмотаю тебя назад, к тому моменту, когда ты был просто… человеком, которому было больно».

Дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, отсекая тот мир, где воздух дрожал от безумия. Лилия прислонилась спиной к холодному металлу, глаза закрыты, дыхание сбивчивое и громкое в гробовой тишине заброшенного коридора. Внутри всё дрожало – мелкой, неконтролируемой дрожью.

«Не бойся. Скруглится».

Эти слова звенели в ушах, как навязчивый мотив. Она с силой тёрла виски, пытаясь стереть и их, и образ этой колеблющейся тени с улыбкой-шрамом. «Нет, – думала она с яростью, впиваясь пальцами в собственные виски. – Не скруглится. Я не позволю. У боли должны быть острые углы. Они режут, они оставляют шрамы, но они – доказательство. Доказательство того, что мы способны чувствовать. А то, что ты предлагаешь… это анестезия. Вечная, мертвящая анестезия души».

Но стереть нельзя. Можно только… отодвинуть. Занять руки. Заставить мозг думать о чём-то простом, осязаемом.

Словно во сне, она снова толкнула дверь в лабораторию 9-B. Запах озона уже выветрился, сменившись привычной затхлостью. Всё было так, как она оставила. Пустое кресло. Пыль на столах. И тот самый скальпель, лежащий на полу холодным, металлическим упрёком.

Она прошла мимо него, не поднимая, подошла к стеллажу с архивными коробками. Первая попавшаяся коробка была тяжёлой. Она с усилием поставила её на стол, сорвала крышку.

Внутри – стопки распечаток, старые графики нейронной активности, карандашные пометки на полях. Его почерк. Её пометки.

И началось. Механически, почти не глядя, она стала раскладывать бумаги по папкам, сортировать карандаши по степеням твёрдости, протирать тряпкой пыль со столов. Каждое движение было молчаливым криком. Каждый аккуратно сложенный лист – попыткой собрать в порядок то, что в ней разбилось вдребезги. Движения были резкими, отрывистыми.

– Дурак, – прошипела она в тишину, выбрасывая в мусорную корзину скомканный черновик. – Высокоинтеллектуальный, проницательный, чёртов дурак.

И тут же подумала, глядя на его почерк в отброшенном черновике: А я? Что я? Стерла нашу боль в ноль. Заморозила. Сделала из неё тихий, безопасный музейный экспонат. Мы оба предали её память. Ты – сделав из неё цирк. Я – сделав из неё ничего.

Она протирала монитор, и её дыхание запотевало на холодном экране.

– Можно было прийти ко мне. Можно было кричать, плакать, бить посуду! – её голос звучал громче, обращаясь к призраку, которого уже не было в комнате. – Мы бы справились. Мы всегда справлялись.

Справились? С чем? С тем, чтобы молча хоронить друг друга по частям? Я ушла в тишину. Ты ушёл в смех. Мы оба сбежали с поля боя, бросив её одну там, в той палате.

Она с силой задвигала ящик стола, и тот издал оглушительный скрежет.

– Но нет. Ты же гений. Тебе надо было превратить нашу личную трагедию в… в философский трактат! В манифест! – она схватила следующую папку и принялась яростно перекладывать бумаги, листы шуршали и мялись в её дрожащих пальцах. – «Боль – это шутка». «Смех – это диагноз». Что ещё? Любовь – это химическая реакция? А смерть дочери – это… это что, неудачный каламбур?!