Мейв Бинчи – Зажги свечу (страница 83)

– Все было так плохо, улыбашка? – спросил Джонни.

– Да. Совсем не радостно.

– Знаю. Я не стал писать или посылать телеграмму, потому что какой в этом толк? Лучше уж запомнить ее как гламурную красотку. Именно такой я увидел ее, когда мы познакомились.

– Да, верно…

– Как там старина Гарри? В конце концов, для него это наверняка стало облегчением? Лучше ведь ей не становилось…

– Да, думаю, ты прав.

– Ладно, тогда увидимся в девять?

– Отлично!

Телефон снова зазвонил.

– Я знаю, что ты не хотела бы идти в ресторан, веселиться и развлекаться, но, если хочешь, я приготовлю тебе ужин, и мы просто посидим и поговорим, – предложил Генри.

– Нет, – медленно произнесла Элизабет. – Спасибо за предложение, но у меня еще есть дела.

Генри тут же начал извиняться и говорить, что не подумал и сейчас еще слишком рано ее тревожить и как насчет встретиться через пару дней.

– Я могу прийти завтра, если ты свободен, – ответила Элизабет.

Генри пришел в восторг и пообещал заехать за ней. Как мило! Джонни никогда за ней не заезжал. Элизабет сказала, что с нетерпением ждет завтрашний вечер.

Когда она встретилась с Джонни в клубе, у нее слегка болела голова. Джонни сказал, что знает, как ее вылечить, и заказал кофе с ромом и палочкой корицы. Удивительно, но Элизабет действительно полегчало.

– Как это действует? – спросила она.

– Сжигает головную боль, – ответил Джонни, взял ее за холодную руку и повел к группе за столиком.

Похоже, он знал всех присутствующих и представил каждого по имени. Элизабет стало любопытно, с кем из девушек он теперь встречается. Может быть, со смешливой малышкой? Но она наверняка замужем за сидящим рядом мужчиной: он положил руку ей на плечо, а у нее на пальце обручальное кольцо. Интересно, что меняет замужество? В любом случае если у них с Джонни роман, то долго он не продлится. Джонни приобнял Элизабет, и она прижалась к нему, потягивая кофе.

– Здорово, что ты вернулась, киска, – сказал он, поглаживая ее по шее. – Пойдем потом ко мне?

– Да, конечно, – согласилась Элизабет и решила, что ей почудились многозначительные взгляды между Джонни и смешливой малышкой.

Держа Элизабет в объятиях, Джонни счастливо вздохнул – и она осознала, что это единственный намек на ее внезапную печальную поездку в Престон, на другой конец страны: ни утешений, ни сожалений, ни соболезнований. Джонни не любил говорить о грустных вещах, поэтому никогда о них не думал. О чем и сказал ей много-много лет назад. Все просто, верно?

На следующее утро у нее снова началась небольшая головная боль, но она ничего не сказала Генри, который ей позвонил, так как побоялась, что он может отменить планы на вечер или предложит выпить аспирин или горячее молоко. Такая скукота по сравнению с изобретательным Джонни! Генри зашел на пять минут и поговорил с отцом: достаточно, чтобы проявить вежливость, но не навязываться. Пока Элизабет надевала пальто, она слышала их разговор.

– Мистер Уайт, боюсь, я не знаю, как принято выражать соболезнования по поводу смерти бывшей жены, но мне искренне жаль, что мама Элизабет умерла.

Похоже, отец хорошо умел поддерживать подобные формальные беседы. Видимо, часто вел их в банке.

– Спасибо, Генри, – ответил он. – У мамы Элизабет была очень непростая и нервная жизнь. Будем надеяться, теперь она наконец обрела спокойствие.

– Да, конечно, – вежливо поддакнул Генри.

Элизабет дала им несколько секунд тишины, прежде чем появилась перед ними.

– Ну что же, мистер Уайт, мы поедем. Я не задержу ее слишком поздно, – сказал Генри.

Элизабет почувствовала, что у других девушек, должно быть, все именно так и происходило – десять лет назад. А она все пропустила и никогда не знала, что такое ухаживания, молодые люди, приходящие домой, свидания и необходимость вернуться в определенное время. По какой-то странной причине она снова почувствовала себя юной и счастливой.

Генри все приготовил для ужина: вылил в одну кастрюлю томатный суп из консервной банки, а в другую положил четыре очищенные картофелины; на сковородке лежали два каре ягненка и четыре половинки помидоров. На подносе стоял кувшинчик с мятным соусом, а также тарелочка с хлебом и сливочным маслом.

– Еда совсем простая, но я подумал: тебе будет приятно, что не надо самой готовить. – Генри выглядел наивным и почти испуганным, словно ей не понравятся его приготовления.

Элизабет расплылась в широкой улыбке:

– Как чудесно, когда кто-то о тебе заботится! Ты такой внимательный и отзывчивый.

Генри зарделся от удовольствия:

– Я всего лишь хотел, чтобы ты расслабилась после всех тех событий. Расскажи, что случилось. – Он налил ей вина и усадил перед газовым камином в гостиной, а сам сел на пол напротив нее. – Расскажи мне про все… ты уехала отсюда на поезде… – Он с интересом ждал ее ответа и желал знать, через что ей пришлось пройти.

На его лице отражалось искреннее сочувствие. Он и правда хотел услышать ее историю. И Элизабет потихоньку начала рассказывать. Когда она стала говорить, какой маленькой выглядела мама, словно высохшая кукла, и как рыдал Гарри, на глазах Генри выступили слезы… и тогда Элизабет тоже почувствовала слезы на глазах и долго-долго плакала на груди у Генри, сидя возле газового камина. Потом они оба громко высморкались, Элизабет ушла в ванную, чтобы умыться холодной водой, а Генри начал готовить ужин на кухне и тщательно следил, чтобы бараньи ребрышки не подгорели.

Генри собирался поехать на Рождество к замужней сестре Джин, которая жила в Ливерпуле. Он рано остался без родителей. Отец умер в ночь перед тем, как уйти в армию в 1940 году, когда Генри было четырнадцать. Мать всю войну прожила в ужасе и постоянных тревогах и внезапно умерла сразу после победы. Генри навсегда запомнил, что война унесла его родителей, и никогда не понимал, почему многие даже с некоторой теплотой вспоминают сплоченность тех дней. Сам он никакой ностальгии не испытывал: он тогда учился в школе, его мать чуть не сошла с ума, и, как ни посмотри, лучшим временем его жизни войну назвать никак нельзя.

Да, он очень любит Джин, она работает медсестрой и прекрасно к нему относилась, когда он учился на юридическом: поддерживала его финансово, оплачивала учебу и помогла продержаться, пока они не получили деньги от продажи родительского дома. Джин вышла замуж за Дерека, у них есть сынишка, которого тоже назвали Генри. На Рождество Генри собирался подарить своему маленькому тезке игрушечную железную дорогу.

Планы Генри звучали весьма продуманно: он поедет поездом до Ливерпуля, где его встретит Дерек; они вместе заберут елку и привезут ее домой. Малыш Генри будет спать, а трое взрослых займутся украшением елки.

Генри затруднялся ответить, хорошие ли у него отношения с сестрой и зятем. Он даже не понял, в чем тут вопрос. Просто Джин – его сестра, и он едет к ним на Рождество. Элизабет чувствовала себя несколько глупо, словно устроила ему допрос. Она надеялась услышать от него, что они с Джин всегда были близкими друзьями, имели похожее чувство юмора, что ему очень нравится Дерек, что на Рождество Джин и Генри вспоминают родителей и говорят все без утайки, рассказывают друг другу о произошедших за год событиях, словно расставались всего на неделю.

На фоне подобного Рождества ей стало бы как-то легче принять свое собственное. Они с отцом провели уже не одни праздники вместе, после того как мама ушла из дома, но каждый раз давался с трудом. Чем ближе Рождество, тем мрачнее становился отец, и к тому времени, когда Элизабет нарезала курицу, он превращался в холодный и безмолвный могильный камень. Элизабет научилась справляться с его отстраненностью. Она продолжала болтать бессвязные милые глупости, словно не замечая его дурного настроения и полного молчания в ответ. Помыв посуду, они разжигали камин и слушали радио.

Элизабет понятия не имела о планах Джонни на Рождество, но в них никогда не входило желание развлечь ее и никогда не войдет. Многие подумали бы, что для одинокого Джонни было бы естественно прийти на рождественский ужин к Элизабет с отцом, однако Джонни не делал ничего, что его огорчило бы. Он расскажет ей между делом. Возможно, он снова поедет в Шотландию, как в прошлом году, когда они вшестером арендовали фермерский домик и отлично провели четыре дня, гуляя по горам и пируя возле очага. Услышав об этом, Элизабет позеленела от зависти.

В итоге Джонни никуда не поехал на Рождество, так как свалился с сильным гриппом, и это совпало с его очередным увлечением: итальянка, вообразившая себя Флоренс Найтингейл, вытирала ему лоб и поила водой. Элизабет навестила Джонни в сочельник и ничем не выдала ошеломленной Франческе свою давнюю связь с Джонни. Она вела себя спокойно и участливо, словно навещала друга, и не обратила внимания ни на белый халатик на дверях спальни, ни на одежду, брошенную на стул, ни на косметику на туалетном столике, ни на смущенное лицо Джонни.

– Я пришла поздравить тебя с Рождеством. Стефан сказал, ты сильно заболел. Я сделала то, о чем пишут в книжках, и принесла тебе говяжий бульон. – Элизабет засмеялась, через мгновение Франческа тоже рассмеялась, и Джонни выдавил улыбку. – Франческа, ты не могла бы подогреть бульон… Он должен сотворить чудо, но давайте не будем проверять, правда это или бабушкины сказки, а просто поверим, что так и есть.