Мейв Бинчи – Зажги свечу (страница 16)

– Пойдемте отсюда, уже почти стемнело, пора закрывать шторы.

Пегги ускакала на кухню, и Эйлин слегка приоткрыла окно.

– Теперь тебе крышка! Америка вступила в войну! Твой самоуверенный мальчишка пойдет на фронт! Будет еще хуже, а не лучше! Ты двоих сыновей потеряешь, старая курица! Твой вояка скоро станет пушечным мясом!

Эйлин быстро закрыла окно и присоединилась к остальным, собравшимся у камина.

– Маманя, что он говорит? – все еще переживал Донал.

– Да что он может сказать? Продолжает ругаться и нести чепуху. Он даже не вспомнит, какой нынче день недели, ему лишь бы языком трепать.

Конечно, она не единственная на свете мать, которой не известно, жив ее сын или мертв, но от этого не легче. Эйлин, сама не зная почему, притворялась, что получала весточки от сына. Когда какой-нибудь доброжелательный или просто любопытный знакомый интересовался, не было ли писем от Шона из Англии, она радостно кивала и отвечала, что да, с ним все хорошо, иногда присылает пару строчек, но при этом поглядывала в направлении, откуда мог появиться муж. Собеседник думал, что сын поругался с отцом и писал матери тайно. Каким-то логическим вывертом Эйлин пришла к выводу, что так будет правильнее.

Иногда она подумывала спросить у Вайолет, как можно найти мальчика, который собрался пойти в армию и пропал. Как закрутить бюрократическую машину, чтобы вернуть сына назад? Показать его свидетельство о рождении? Доказать, что он не является британским гражданином и не достиг совершеннолетия?

Она осознавала, что никогда такого не сделает, но все равно оставался соблазн найти сына – хотя бы для того, чтобы знать, куда ему писать. Он мог бы отправлять письма на адрес аптеки. В отличие от большинства жителей Килгаррета, Мориарти можно доверить секрет.

Эйлин где-то читала, что Армия спасения помогает в поиске пропавших людей, но обратиться в подобную организацию означает признать непоправимость случившегося. Пока ничего не делаешь, а только продолжаешь надеяться, все выглядит не так плохо: Шон не сбежал из дома, не потерялся, он скоро напишет…

Она читала газету и пыталась понять из новостей, взяли Шона в армию или он все еще слишком молод для военной службы. Она прилежно изучала, что сказал Стаффорд Криппс[12], что сказал Черчилль, и Бивербрук[13], и Гарольд Николсон[14], но ни один из них не говорил, что случилось с ирландскими ребятами, которые уплыли через пролив Святого Георга на войну.

В газетах войну всегда называли чрезвычайной ситуацией, что звучало не так страшно. Эйлин следила за всеми событиями: от боевых действий, перекинувшихся на Дальний Восток, до насущных дел ближе к дому. Она читала о мерах жесткой экономии и не могла поверить, что луковицы настолько поднялись в цене, что стали предлагаться в качестве лотерейных призов.

Эйлин изучала новости в одиночестве и не обсуждала их с Шоном, хотя и не скрывала своего интереса.

Письмо от Шона-младшего, пришедшее спустя десять месяцев после его отъезда, застигло ее врасплох. Оно пришло из Ливерпуля и было очень кратким. Шон признался, что вообще не хотел писать, по крайней мере до тех пор, пока не поступит на службу по-настоящему, так, что его оттуда уже не забрать. Но одна женщина, маманя его друга, очень добра к нему и говорит, что он должен написать хотя бы слово, поскольку его маманя сильно переживает. Он ей сказал, что у мамани есть о ком переживать дома, но маманя Джерри, миссис Спаркс, настаивает, что он должен написать. Ну и вот. У него все хорошо, он познакомился с кучей отличных ребят. До сентября он перебивался на разных работах, так как у него спросили, сколько ему лет, и не брали в армию, пока не исполнилось восемнадцать. Он отправил в Ирландию письмо с просьбой прислать его свидетельство о рождении. И получил в таможне копию. Сейчас он в военной части, проходит базовую подготовку. Это невероятно интересно. Он часто проводит время с Джерри Спарксом, они стали друзьями, а маманя Джерри ужасно добрая и хорошо готовила до войны, а сейчас ничего не купишь.

Он не писал, что скучает, ни о чем не спрашивал, ничего не объяснял и не просил его понять. Почерк был отвратительный, а грамматика и правописание ничуть не лучше. Как же так, подумала Эйлин, он ведь столько лет проучился у братьев в монастыре. Вспомнила, как они с Шоном всегда считали сына очень умным, потому что он старший, но письмо явно написал человек, едва владевший грамотой. Эйлин снова и снова перечитывала про свидетельство о рождении и таможню и про базовую подготовку, а по щекам медленно катились слезы.

Эйлин никому не сказала про письмо. Она хранила его в сумочке, а потом к нему добавилось второе, затем и третье. В ноябре, когда взяли Эль-Аламейн, пришло четвертое.

В ответ Эйлин писала беззаботные письма, тщательно их вычитывая перед отправкой, чтобы не пропустить ни намека на беспокойство или жалобу. Она даже находила для него какие-то забавные моменты, например: как в лавку забралась коза и посшибала все коробки; как Морин, приехав на каникулы из школы медсестер, решила потренироваться в перевязках и так перетянула Имону руки, что они надолго онемели; как Эшлинг, Элизабет и младшая дочка Мюрреев написали и сыграли пьесу, которая должна была быть серьезной и вдохновляющей историей про святую Бернадетту, а получилась такая комедия, что зрители животы надорвали. Она посылала приветы маме Джерри Спаркса и жалела, что не может передать ей посылку. Но если когда-нибудь Шон приедет домой в отпуск, то она обязательно пошлет с ним пару куриц, немного масла и яиц.

Спасательный конец, связывающий ее с сыном, был тонким, как паутинка, и Эйлин боялась его порвать. Даже рассказать кому-нибудь о письмах могло быть опасно…

Шон-старший знал про письма, но никогда не упоминал о них. В лавке он стал более молчалив. Работал так же усердно, как всегда, но меньше улыбался и не тратил времени на болтовню в ярмарочный день. Иногда, наблюдая, как он наклоняется, стараясь поберечь спину, Эйлин чувствовала прилив жалости к мужу. С начала войны уголь стало почти невозможно купить, поэтому приходилось пользоваться торфом, который заполнил не только сараи, но и все свободное место, даже помещения над лавкой, где раньше хранились метлы, корзины для картошки, коробки с фитилями и колпаками для керосиновых ламп, щетки для извести и краски. Эйлин казалось, что она насквозь пропиталась торфяным дымом, который вырывался клубами из камина и покрывал все вокруг пеплом.

Шон выглядел старше своих сорока лет. Возможно, ему просто не повезло во всем: живет в сельской местности, но не ведет здоровую жизнь сельчанина; стал отцом шестерых детей, но не может надеяться, что старший сын унаследует семейное дело и станет гордостью отца. Всегда энергичный и амбициозный, Шон прилежно откладывал каждое пенни, чтобы купить этот дом как раз в год заключения Англо-ирландского договора[15].

Так символично получилось: новая страна, новый бизнес. И вот двадцать лет спустя их сын ушел воевать за ту самую страну, против которой они тогда сражались… А сам Шон, для которого собственное дело стало воплощением мечты всей его жизни, копался на холоде во дворе в поисках запасных плугов среди груд дорожных знаков. Шел дождь, а он без шапки. Эйлин, накинув на голову мешок, вышла из своего стеклянного кабинета, чтобы помочь мужу. Пока Шон пытался найти нужные железки, она придерживала огромные черно-желтые дорожные указатели, снятые на время войны, чтобы запутать армию вторжения.

– Как-нибудь мы непременно наведем здесь порядок, – сказал он, и благодарность прозвучала не в словах, а в голосе.

– Конечно наведем! – отозвалась Эйлин и подумала, знает ли он и хочет ли знать, что этой весной его сын воюет в Северной Африке.

Получение повестки привело Шона-младшего в такой восторг, что даже Джерри Спаркс добавил несколько слов к его письму. Они с Джерри отправились к месту службы вместе. Эйлин так и не поняла, читал ли Шон письма сына. Она часто оставляла сумочку открытой, чтобы они оказались на виду, но непохоже, что к ним кто-то прикасался в ее отсутствие, и Шон никогда не упоминал о них.

Проведя в начальной школе еще один год после первого причастия, Донал в конце концов перешел в школу для мальчиков при мужском монастыре. Мальчики обычно не оставались в начальной школе до восьми лет, но сестра Морин в приватной беседе убедила Эйлин, что вполне разумно дать Доналу еще один год, прежде чем ему придется столкнуться с драчливыми и задиристыми сорванцами. За год, возможно, его приступы астмы ослабнут, а он станет более уверенным в себе. Эйлин была бы счастлива, если бы Донал учился у добродушной сестры Морин хоть до конца жизни, и охотно согласилась. Однако все же пришел день, когда ее хрупкий мальчик стал приходить домой в порванной одежде, с затравленным взглядом и сжатыми губами. «Я упал», – говорил он, и так каждый день. Имон замучился его защищать.

– Понимаешь, маманя, – объяснял Имон, – мальчишки задирают Донала, потому что ему почти девять, а им всего восемь, и они слишком сильные. Мне приходится давать им по ушам, и тогда другие мальчишки пристают ко мне, почему это я бью восьмилеток, ведь мне уже четырнадцать. Поэтому у меня опять порвано пальто.