Мейв Бинчи – Уроки итальянского (страница 11)

Голос Тони О’Брайена прозвучал холодно:

– Что ж, если ты представляешь себе это именно в таком свете, вряд ли мне удастся переубедить тебя. Если ты не видишь, что на самом деле это – прорыв, начало чего-то нового, что, возможно, изменит жизнь многих, и в первую очередь твоего отца, мне остается только сожалеть. Сожалеть и удивляться. Я полагал, что ты проявишь большее понимание.

– Я не ваша ученица, мистер О’Брайен, и на меня не подействует это ваше укоризненное покачивание головой! Ты обманул и меня, и моего отца!

– И каким же, интересно, образом?

– Ему не известно, что ты затащил в постель его дочь, выведал у нее о его надеждах и перебежал ему дорогу. Вот каким!

– И ты, желая папе добра, наверняка рассказала ему об этом?

– Ты прекрасно знаешь, что нет. Но дело вовсе не в том, что ты спал с его дочерью. Подумаешь, одна случайная ночь…

– Я надеюсь, что ты не думаешь так на самом деле, Грания. Ты очень – очень! – дорога мне, и я не хочу тебя терять.

– Ага, охотно верю!

– Не стоит язвить, я говорю чистую правду. Тебе это может показаться странным, но меня прельщают даже не твои красота и молодость. Я встречался со многими красивыми девушками, и если мне понадобится компания такого рода, поверь, я без труда ее найду. Но ты другая. Если ты уйдешь от меня, я потеряю нечто очень важное. Хочешь – верь, хочешь – нет, дело твое, но я говорю тебе правду.

Некоторое время в комнате царило молчание. Они смотрели друг на друга. Потом Тони заговорил снова:

– Твой отец приглашал меня в гости, чтобы познакомить со своей семьей, но я ответил, что подожду с этим до сентября. Сентябрь еще далеко, сказал я, и кто знает, что случится до того времени.

Она пожала плечами.

– На самом деле я думал не о себе, а о тебе. Либо ты по-прежнему будешь полна гнева и обиды, и когда я позвоню тебе, ты бросишь трубку. Либо мы снова окажемся вместе, будем любить друг друга искренне и нежно, вспоминая то, что произошло сегодня, как плохой сон.

Грания ничего не ответила.

– Значит, до сентября, – проговорил он.

– Пусть будет так, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

– Я не стану беспокоить тебя, Грания. Если захочешь, позвони мне сама. Я буду здесь и буду с нетерпением ожидать нашей новой встречи. Нам необязательно быть любовниками, если ты этого не хочешь. Если вчерашняя ночь была для тебя «случайной», я больше не хотел бы тебя видеть. Если бы эта ночь была случайной и для меня, я предпочел бы, чтобы все закончилось сейчас. Но я буду здесь и буду ждать твоего возвращения.

Ее лицо по-прежнему оставалось напряженным и расстроенным.

– Очевидно, я должна позвонить первой, чтобы убедиться в том, что с тобой нет девушки из тех, о которых ты говорил?

– Их не будет, пока ты не вернешься, – ответил он.

Она покачала головой и сказала:

– Вряд ли это случится.

– Давай договоримся: никогда не говори «никогда». – Его улыбка была доброй и открытой.

Он стоял в дверях, а она уходила вниз по дороге – засунув руки в карманы куртки и низко опустив голову. Она была одинока и растеряна. Ему хотелось догнать ее и вернуть, но время для этого еще не пришло.

И все же он сделал то, что был должен. У них могло бы вообще не быть будущего, если бы он пассивно наблюдал, как тонет Эйдан, и морочил бы голову его дочери, утверждая, что ничего не знал. Интересно, подумал он, какую ставку азартный человек сделал бы на то, что Грания когда-либо вернется? И решил: пятьдесят на пятьдесят.

Шансы на то, что увенчается успехом затея с вечерними курсами, были куда меньше – по крайней мере, для любого здравомыслящего человека. Они были обречены еще до своего рождения.

Синьора

За все годы – да, уже годы! – пока Нора О’Донохью жила на Сицилии, она не получила ни одного письма из дома.

Каждый раз она с надеждой смотрела на il postino[3], когда он поднимался по узенькой улочке, змеившейся под раскаленным синим небом. Но письма из Ирландии не приходили, хотя сама она писала регулярно – первого числа каждого месяца, – чтобы сообщить домашним, как обстоят у нее дела. Она даже купила копирку, а это оказалось весьма непростым делом: во-первых, надо было найти канцелярский магазин, где ее продавали, а во-вторых, объяснить на итальянском, что ей нужно. Но Нора не надеялась на свою память, а ей было необходимо знать, что именно она писала раньше, чтобы не противоречить самой себе в следующем письме. Поскольку все, что она сообщала родным о своей жизни, было абсолютной ложью, а ложь должна быть последовательной. Пусть ей и не отвечали, но ее письма наверняка прочитывали. Передавали друг другу с тяжелыми вздохами, поднимая брови и укоризненно качая головой. Дескать, бедная, глупая, упрямая Нора! Она и сама не понимает, какую сваляла дурочку, но по-прежнему не желает признать свою ошибку и вернуться домой!

«Ее никогда нельзя было урезонить!» – наверное, говорит ее мать.

«Девчонка всегда отказывалась от помощи и никогда не раскаивалась» – так, скорее всего, заявляет отец. Он очень религиозен. То, что его дочь и Марио жили вместе, не будучи женаты, являлось в его глазах даже более тяжким грехом, чем то, что Нора поехала вслед за этим человеком в далекий городишко Аннунциата, – хотя Марио прямо заявил, что никогда не женится на ней.

Если бы с самого начала Нора знала, что родные не станут поддерживать с ней никаких отношений, она бы соврала им, сказав, что они с Марио поженились. По крайней мере, тогда ее старый отец спал бы спокойней, не волнуясь о том, что, представ перед лицом Всевышнего, ему придется отчитываться за смертный грех его дочери, погрязшей в блуде. Но Марио лишил Нору такой возможности, настояв на личной встрече с ее родителями.

– Я бы с радостью женился на вашей дочери, – сказал он им, переводя взгляд своих черных глаз с отца на мать и обратно. – Но к сожалению, к огромному сожалению, это невозможно. Моя семья хочет, чтобы я женился на Габриэлле, и ее семья тоже настаивает на этом браке. Мы сицилийцы, у нас не принято идти против воли семьи. Я уверен, что здесь, в Ирландии, считают примерно так же.

Он хотел, чтобы они проявили понимание, терпимость, и чуть ли не просил, чтобы его погладили по головке. Целых два года он жил с Норой в Лондоне. Ее родители были возмущены. Что ж, он пришел к ним и говорил с предельной откровенностью и честностью – чего еще от него хотят?

Они хотели, во-первых, чтобы он оставил их дочь в покое и исчез из ее жизни. Во-вторых, чтобы Нора вернулась в Ирландию, и при этом молились и надеялись на то, что никто не узнает об этом позорном пятне в ее жизни, иначе шансы выйти замуж – и без того шаткие – станут для нее равны нулю.

Нора пыталась найти хоть какое-то оправдание тому, что родители не отвечают на ее письма. Жили они тогда, в 1969 году, в крохотном городишке и даже поездку в Дублин воспринимали как тяжкое испытание. Каково же им было, когда, приехав навестить ее в Лондон, они обнаружили, что их дочь живет во грехе, а потом узнали, что она уезжает вслед за своим любовником на Сицилию! Неудивительно, что они оказались в глубоком шоке. Вот и объяснение, почему ей не пишут!

Она могла простить их. Да, в душе Нора простила родителей, но не двух своих сестер и двух братьев. Они были моложе, они-то должны были понимать, что такое настоящая любовь. Хотя… посмотрев на тех, за кого вышли замуж сестры и на ком женились братья, в этом можно было усомниться. И все же они вместе росли, вместе мечтали вырваться из богом забытого городишка, в котором жили. Им поровну доставалось из-за истерических припадков матери и сварливого нрава отца, которым он обзавелся после того, как поскользнулся на льду, получил тяжелую травму и остался инвалидом. Дети обсуждали друг с другом планы на будущее, спорили о том, что будет, когда один из родителей умрет и второй останется в одиночестве. Исчерпывающего ответа на этот вопрос не было ни у кого, но все сходились во мнении, что маленькую ферму придется продать, а на вырученные деньги купить квартиру в Дублине для оставшегося в живых родителя, чтобы всем быть рядом.

Нора понимала, что ее побег на Сицилию никоим образом не вписывался в этот давно разработанный план. Сбежав, она сократила объем рабочей силы в их семье ровно на двадцать процентов. Поскольку Нора была не замужем, братья и сестры, видимо, рассчитывали на то, что именно она станет опекать овдовевшего родителя. Может быть, именно поэтому Нора не получила ни единой весточки и от них, однако она не сомневалась, что, если кто-то из родителей тяжело заболеет или умрет, ей найдут время написать.

Иногда она начинала сомневаться даже в этом. Порой ей казалось, что она так далека от них, словно уже умерла. Поэтому Норе пришлось положиться на подругу – ее лучшую подругу Бренду, вместе с которой они раньше работали в гостиничном бизнесе. Время от времени Бренда звонила или навещала семью О’Донохью. Ей было несложно укоризненно покачать головой и вместе с ними посетовать на глупость их дочери и ее подруги Норы. Она и сама немало дней и ночей потратила, убеждая, пугая, предупреждая и умоляя Нору отказаться от мысли последовать за Марио в его родной городок Аннунциата и навлечь на себя ненависть двух семей сразу.

О’Донохью принимали Бренду охотно, поскольку никто не знал, что она продолжает поддерживать отношения с беглянкой и сообщает ей обо всем, что происходит дома. Только от Бренды Нора узнавала о появлении на свет новых племянников и племянниц, о перестройке дома на их ферме, о том, что родители продали три акра земли и купили маленький фургончик, который прицепляли к их старой машине. В своих письмах Бренда рассказывала ей о том, что старики в последнее время больше обычного смотрят телевизор, а на Рождество дети подарили им микроволновую печь. Те дети, от которых родители не отреклись.