Мейв Бинчи – Лето светлячков (страница 8)

– Нет, отец, петь я не умею. К тому же никто не знает, что случится с моим голосом в ближайшее время.

Майкл спал и видел, что голос у него начал ломаться, как у Томми Леонарда. Каждое утро мальчик проверял свой голос и разочаровывался: тот звучал по-прежнему.

Дара не пожелала помочь священнику:

– Отец, если бы вы слышали, как он по утрам поет в ванной, то заплакали бы.

– Я тебя убью! – прошипел Майкл.

– Я не собираюсь упрашивать и уговаривать тебя, – обиженно сказал отец Хоган. – Не думал, что мальчику-католику придется льстить и умолять спеть его в доме Божьем.

Дара поняла, что она слишком далеко зашла.

– Отец, я просто хотела его подразнить. Честное слово, поет он хуже некуда и просто подведет вас. Голос у него ржавый, как старая консервная банка. Я знаю, он спел бы, если бы мог. Но брат Кин взял его в хор просто для количества, чтобы заполнить сцену.

Отец Хоган сказал, что если так, то ладно.

– Ну вот, – обрадовалась Дара. – Теперь он от тебя отстанет.

– По-моему, ты слегка перегнула палку. – Майклу не понравилось, что его голос сравнили с ржавой консервной банкой. Иногда Дара была слишком многословна… Тем временем они добрались до дома Томми Леонарда. Канцелярский магазин был уже закрыт, поэтому близнецы постучали в заднюю дверь. Томми открыл ее и прижал палец к губам. За его спиной раздался голос:

– Томас, ты куда собрался?

– Хочу немножко прогуляться.

– Ладно, но чтобы вернулся не позже девяти. И не играл с этой бандой хулиганов.

– Согласен. – Характер у Томми был добродушный. Этот мальчик предпочитал впускать приказы в одно ухо, а выпускать в другое. Таков был его принцип. Вполне достаточно сказать «да» или «нет»; это избавляет от множества сложностей. Майкл считал, что его друг совершенно прав: если бы у него были такие же ужасные родители, как у Томми, он вел бы себя точно так же. А вот Дара была с этим не согласна. На месте Томми она все объяснила бы и не стала выслушивать нудные нотации. Молчание только поощряет их.

Мэгги Дейли сказала, что им придется подождать: она просто обязана показать Даре роскошное желтое платье, которое ей прислали из Америки. Все они получали посылки из Америки. Конечно, не так часто, как прежде, когда Маунтферн был беднее, американские дяди и тети щедрее, а почта дешевле. Честно говоря, в последнее время посылки из Америки были редкостью. Возможно, миссис Дейли ничего не сказала бы про посылку и ее содержимое, но Мэгги так радовалась желтому платью, что ей не терпелось его продемонстрировать.

К несчастью, в спальне была Китти.

Когда вошла Дара, Китти зевнула.

– Хочешь примерить?

– Хотя бы посмотреть, – ответила Дара. Китти была настоящей язвой.

– Ничего подобного. Ты пришла, чтобы примерить платье. Думаю, скоро сюда сбежится половина Маунтферна. Набьется куча девчонок в комбинациях и станет рвать платье друг у друга из рук.

– Ты будешь его носить? – спросила Дара Мэгги, подчеркнуто не обращая внимания на ее старшую сестру.

– Не думаю. – Мэгги была рада возможности посоветоваться. – Понимаешь, оно с низким вырезом и чересчур велико мне. Я в нем просто теряюсь. Но оно такое роскошное, что перешивать жалко. Даром потрачено столько ткани! – Мэгги алчно смотрела на желтое шелковое платье с нижней юбкой, желтой вышивкой и блестками на лифе. Такое платье можно было увидеть только в кино; фасон был слишком взрослым, но пышные рукава делали его похожим на детский. Даре хотелось примерить платье, однако она скорее умерла бы, чем признала правоту Китти.

– Не расстраивайся, Мэгги. Мисс Хейз прекрасно с этим справится. – Мисс Хейз была местной портнихой, но, насколько знали девочки, никогда не имела дела с такой чудесной тканью.

Китти лежала на кровати и читала биографию Элен Шапиро, которая сумела прославиться еще в детстве, потому что у нее был голос, обеспечивший ей место в хит-параде. «Черта с два она прославилась бы, если бы родилась в Маунтферне», – мрачно подумала Дара.

– Что бы ни сделала с платьем мисс Хейз, на Мэгги оно будет выглядеть смешно. Для такого фасона нужна грудь. А у Мэгги на нее нет и намека.

– Ни у кого из нас еще нет груди! – с жаром воскликнула Дара. – Но можно подложить в лифчик пару свернутых носков. Как часто делаешь ты, Китти Дейли!

– Это ты ей сказала! – Китти покраснела от гнева и бросила на Мэгги грозный взгляд.

– Я ничего не знала! – честно ответила испуганная Мэгги.

– Все, Мэгги, не мешай Китти читать. Мы зашли только на минутку. – Дара почувствовала, что пора уносить ноги. Девочки аккуратно повесили желтое платье на вешалку и накрыли его прозрачным чехлом из пластика, тоже лежавшим в посылке. Более красивой вещи они никогда не видели. И завидовали кузине Дейли, которая жила где-то в Америке и надевала этот наряд на бал юниоров[7]. Что бы это ни значило.

Они шли на протестантское кладбище, расположенное в верхней части города. Там никто не стал бы им мешать. Викарий мистер Уильямс понимал, что эти дети не станут играть в прятки среди надгробий; они с уважением относились к могилам членов семьи Ферн и здешней маленькой протестантской общины.

Там можно было поговорить без помех. Бездетные мистер и миссис Уильямс хорошо относились к чужим детям.

Стайка неторопливо брела по Бридж-стрит, с завистью глядя на кинотеатр «Классик», где шла «Стеклянная гора». Будь у них деньги и свобода, дети ходили бы туда каждый день.

– Когда мы вырастем, так и произойдет, – сказала Дара.

Томми Леонард в этом сомневался; он считал, что и тогда будет то же самое.

Они заглянули в бакалею-пивную Конвея и увидели ноги трех посетителей бара, расположенного в дальней части зала. Дети часто играли, пытаясь угадать, чьи это ноги.

В других местах игра не имела смысла, потому что те, кто пил у Фоли, Данна и самих Райанов, делали это открыто. Только у Конвея люди притворялись, что их там не было.

За бакалеей Конвея стоял дом доктора Уайта, и они зашли туда за Лайамом и Джасинтой. На сегодня это было все; другие дети, с которыми они играли, жили в деревне, а некоторым не разрешали гулять по вечерам. Часть мальчиков играли в футбол за школьную команду, некоторые девочки должны были помогать матерям по хозяйству, а кое-кто просто не заслуживал чести быть приглашенным на вечернюю прогулку.

Шестеро пришли на кладбище и сели у памятника, который им особенно нравился.

Это был памятник восемнадцатилетнему Уильяму Джеймсу Ферну, погибшему в 1881-м на холме Маджуба в Трансваале. Дети знали, что тогда шла англо-бурская война и он сражался с голландскими колонистами в Южной Африке.

– Господи, как далеко, – часто говорила Мэгги.

– Наверное, ему хотелось сбежать отсюда, – отвечал Томми Леонард, знавший толк в таких делах.

Но Дара этого не понимала:

– Зачем ему понадобилось убегать и воевать за чужую страну? Чем ему не нравился Маунтферн? В конце концов, ему уже было восемнадцать, он мог делать что хотел. Например, ходить в «Классик» каждый вечер. – Она посмотрела на лица собеседников. – Конечно, если в восемьсот восьмидесятых «Классик» уже был. Но как-то не верится.

Впрочем, сегодня им не было дела до покойного Уильяма Джеймса, погибшего на холме Маджуба. Сегодня они говорили о том, что случится со старым домом Уильяма. О том, что происходило в Фернскорте.

Впрочем, не они одни. Если бы дети могли заглянуть в каждый дом на Бридж-стрит и Ривер-роуд, то убедились бы, что там обсуждают то же самое.

В начале улицы старый Мэтт Фоли и его дружки говорили, что в Фернскорте нашли нефть. Какой-то парень вытащил изо мха сверло, конец которого был испачкан нефтью. Значит, скоро они начнут бурить.

Рядом с баром Фоли стоял аккуратный домик физиотерапевта Джуди Бирн. Сегодня у Джуди сидела Мэриан Джонсон, владелица поместья Грейндж, где часто останавливались высокопоставленные любители охоты. Обеим женщинам было около сорока, обе были незамужними и уже не надеялись найти себе пару в данной части страны, но друг другу в этом ни за что не признались бы.

Они слышали, что в Фернскорте хотят устроить сельскохозяйственный колледж. Если так, это было бы чудесно: в их краях появились бы образованные мужчины. В честь такого события не грех выпить по рюмочке хереса.

Симус Шихан, живший при полицейском участке, получил нагоняй от жены. Почему он ничего не слышал о Фернскорте? Все остальные знали, что там происходит. Какой смысл быть женой сержанта, если он – единственный человек в стране, который не знает, что творится у него за спиной?

Сразу за полицейским участком стоял дом, в котором жили Джимбо Дойл и его мать. Мать слышала, что Фернскорт купил орден монахинь-отшельниц. Они поставят на окно решетку и будут снимать ее, когда одна из монахинь, мать-настоятельница, станет общаться с окружающим миром. Но это будет происходить только при необходимости. Иными словами, нечасто.

Мать сказала Джимбо, что монахиням понадобится человек, на которого можно положиться, и посоветовала не зевать, иначе место достанется кому-нибудь другому.

Джимбо, которому вовсе не улыбалось стать мастером на все руки в ордене монахинь-отшельниц, спросил, в чем, по мнению матери, будут заключаться его обязанности. Может быть, в общении с папой или с местным епископом, который, по слухам, тоже является мужчиной? Мать ответила, что хоть кто-то в семье должен думать о практической стороне жизни, а не ржать и орать похабные песни.