Мейв Бинчи – Боярышниковый лес (страница 59)

– В парикмахеры? – поразился я.

– Ну, нужно же нам чем-то заниматься, – резонно заметил Хоббит.

Никому, кроме нас с Хоббитом, идея не понравилась. Моя мама посетовала, что я мог бы выбрать занятие поинтеллектуальнее, а папа заявил, что настоящие мужики в парикмахеры не идут. Родители Хоббита пожаловались, что им стыдно будет смотреть в глаза покупателям.

В конечном счете все оказалось не так плохо. Хоббит устроился в элитный салон, где получил имя Мерлин.

Мерлин!

Мне нужно было держать это в голове, когда я заходил к нему или просил позвать к телефону.

Я же устроился в семейную парикмахерскую «Миледи» в пригороде Россмора. Мне понравился ее владелец, мистер Диксон. Мы все звали его «мистер Диксон», даже те, кто проработал здесь по двадцать лет.

Типичными клиентками этого заведения были дамы среднего возраста и среднего класса: раз в неделю мытье волос и сушка феном, раз в полтора месяца стрижка, которую дамы, нервничая, называли «подравниванием кончиков», дважды в год окраска в сдержанные оттенки. Никаких новшеств, экспериментов или возможностей показать умение работать в разных стилях. Зато клиентки были по большей части приятными в общении женщинами, которым просто хотелось хорошо выглядеть.

Они рассматривали себя в зеркале расширенными от беспокойства глазами. Каждая прическа была своего рода мечтой. Мечтой, связанной с праздничным ужином, посещением ледового шоу или встречей с бывшими одноклассницами. Многим из этих женщин отчаянно недоставало уверенности в себе, поэтому они постоянно отказывались попробовать что-нибудь новое. Иногда я замечал, что, покидая нашу парикмахерскую, они не всегда лучше выглядели, но определенно лучше себя чувствовали. Шагали увереннее и целеустремленнее, улыбались кончиками губ, ловя в витринах свое отражение вместо того, чтобы прошмыгнуть мимо, как делали это, направляясь к нам.

С моей мамой произошло нечто похожее.

Когда она сбросила в спортклубе первые несколько килограммов, ее внешность поменялась не так уж разительно. У нее просто прибавилось уверенности, вот и все. Такой она нравилась себе больше, поэтому уже не пилила отца за то, что он поздно пришел, и не обвиняла его в равнодушии. Мама стала приятнее в общении, в ответ на это папа смягчился. Все просто.

Именно так чувствовали себя женщины, посетившие парикмахерскую.

Кажется, я пришелся клиенткам по душе. Они оставляли щедрые чаевые, говорили, что им нравится прозвище Здоровяк. Интересовались моей семьей, тем, как я провожу праздники, есть ли у меня девушка. Добрая половина клиенток считала, что мне пора остепениться, а другая – что всему свое время. Некоторые говорили, что не повредит наведаться к источнику Святой Анны, она всегда поможет в сердечных делах.

Я никуда не спешил. Мы с Хоббитом ходили по клубам, но нам встречались только какие-то ужасные визгливые девушки, с которыми совершенно не тянуло остепениться. Хоббит, вернее, уже Мерлин стал честолюбив и уверен в себе. Он сказал, что если я не сменю место работы, то до пенсии только и буду делать, что кудельки на седых волосах крутить. Нам нужно развиваться, осваивать новые горизонты, завоевывать свою нишу на рынке.

Головой я понимал, что он прав, но ужасно не хотел бросать мистера Диксона и «Миледи». Это представлялось предательством. Мистер Диксон сказал, что у него есть пять капризных клиенток, которые меня просто обожают. Не мог бы я выкраивать один день в месяц на то, чтобы обслуживать их в «Миледи»? Мерлин заявил, что я спятил, раз согласился на такое, но я попросту не мог отказать мистеру Диксону, который всему меня научил и платил достойную зарплату. Я считаю, что нельзя поворачиваться спиной к тому, кто тебе помог.

Как бы то ни было, мы с Мерлином сложили накопления и открыли собственный салон. За последние годы Россмор определенно изменился. Появился достаток, и люди стремились получить все лучшее. Денежных клиенток только прибывало. В их, казалось, бесконечной череде были и девушки с львиными гривами, и молодые женщины с коротко остриженными волосами сливовых оттенков, и дамы со столь частым мелированием, что об их родном цвете можно было лишь гадать.

Длинноногие и томные, они посещали салон дважды в неделю. Я поражался их финансовым возможностям и столь внимательному отношению к волосам. «Миледи» как будто бы существовала в другой вселенной.

Мое имя, понятное дело, тоже изменилось. Теперь меня звали Фабиан. И хотя Мерлин посмеивался над тем, что последнюю пятницу месяца я неизменно провожу в «Миледи», думаю, он этим все-таки немного восхищался. Мистер Диксон каждый раз улыбался мне, как блудному сыну, который наконец решил вернуться в семью.

Здесь меня по-прежнему знали как Здоровяка и с восторгом рассматривали мои необычные прически и стильные жилеты. Я сказал, что в пижонском салоне в Россморе народ окончательно слетел с катушек и требует, чтобы парикмахеры разряжались в пух и прах. Клиенткам нравилось слушать мои истории. На их фоне собственный мирок казался им уютнее и безопаснее. Теперь я был увереннее в своих силах и предлагал некоторым из посетительниц кое-что поменять в привычном стиле. Даже мистер Диксон согласился воспользоваться моими идеями по небольшой модернизации интерьера.

Все расспрашивали меня о личной жизни, и я честно отвечал, что работаю так много, что на знакомства времени уже не остается. Они советовали не затягивать с этим, на что я согласно кивал с самым серьезным видом.

О чем я в «Миледи» предпочитал не распространяться, так это о том, что в пижонском салоне все – ну, то есть все, кроме Мерлина, – считали меня геем. Я не расстраивался: во многом это даже помогало. Женщины легче раскрываются перед геями, думая, что те объединяют в себе лучшие качества обоих полов. От них не ждешь подвоха, они не напористы, не толстолобы и не скупы на слова; в общем, как подружки, только с ними не нужно конкурировать за мужское внимание.

Вреда такая репутация не причиняла, а вот пользы приносила немало, снимая барьеры и помогая клиенткам мне довериться. И они доверялись. Еще как доверялись. Взять, к примеру, хоть эту удивительную девушку Хейзел, которая рассказывала о своих интрижках на одну ночь и о том, какой одинокой и использованной она себя потом чувствовала. Она бы никогда не заикнулась о подобном, если бы думала, что я гетеросексуальный мужчина, который может испытывать к ней интерес определенного плана.

Я приложил все усилия, чтобы смягчить ее донельзя вызывающий образ и придать ей немного благородства. Посоветовал придерживаться более классического стиля в одежде и пореже оголять живот. Она сказала, что мой совет отлично работает.

Еще приходила клиентка по имени Мэри Лу, парень которой всячески пытался избежать серьезных отношений. Он был с ней очень счастлив, но не разрешал Мэри Лу перевезти к нему свои вещи. О кольце, естественно, даже близко разговоров не велось. Я посоветовал девушке проявить самостоятельность и отправиться на отдых с подругами. Нет, не такой отдых, который строится вокруг солнца и секса с официантами, а, наоборот, культурный. Она сильно сомневалась, но все сработало как надо. Парень очень забеспокоился, когда увидел, что Мэри Лу может обходиться и без него.

Так что я был вполне счастлив. Мне понравилась красивая девушка-дизайнер по имени Лара, одна из постоянных клиенток. Все это время я продолжал ходить в «Миледи» к мистеру Диксону – ведь он, в конце концов, дал старт моей карьере. Иногда я приносил ему подарки: то качественное зеркало, то фен с турборежимом, то упаковку новых полотенец, но никогда не отказывался от заработанных денег, хотя мог без них обойтись.

Мистер Диксон был человеком старой школы. Я не хотел его обижать.

Однажды он зашел в наш салон и окунулся в царящую в нем атмосферу. Потом он сказал, что я хороший парень, лучший из всех, кого он знает, и ему плевать на мои пристрастия; это мое дело. Личная жизнь, так сказать.

И я просто не смог ничего толком ему объяснить. Все было слишком сложно. Вскоре мистер Диксон умер и оставил свой салон мне.

Я не мог в это поверить. Но у мистера Диксона не было близких родственников, и он не хотел, чтобы дело всей его жизни пропало, а на его месте открылась какая-нибудь забегаловка.

Я понятия не имел, как поступить со свалившимся наследством. Парикмахерская была убыточной и до смешного старомодной, но я знал, что закрыть ее не смогу. Кроме того, я не хотел обокрасть всех этих пожилых дам, которые годами ходили в заведение мистера Диксона, превратив его в филиал салона «У Фабиана» со всеми вытекающими. Впрочем, я не особенно забивал себе голову этими вопросами. Меня занимали другие вещи.

К тому времени я бесповоротно влюбился в Лару, но она считала меня геем, и я никак не мог убедить ее в обратном.

– Глупости, Фабиан, не могу я тебе нравиться. Милый, да тебе же самое место на гей-параде, – смеялась она. – Мы с тобой друзья, ты просто по глупости разругался с каким-нибудь классным парнем и решил заявить ему: «Вот смотри, теперь я закрутил с девчонкой!»

– Я не гей, Лара, – говорил я, стараясь не сорваться на крик. – Я стопроцентный гетеросексуал.

– Ага, как, видимо, и Джерри, и Генри и Бэзил из салона, – продолжала она насмешливо.