Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 138)
И тут он услышал неподалеку какой-то шорох. Он оглянулся и увидел на прилегающей улице, тускло озаренной светом луны, высокую фигуру в плаще, медленно вышагивавшую взад-вперед.
– Не иначе как десница Божья направила его сюда… да… я… я готов попрошайничать… ибо лучше быть попрошайкой в Венеции, чем злодеем в Неаполе: у попрошайки может быть благородное сердце, пусть оно и скрыто лохмотьями.
Он вскочил с земли и поспешил к той самой улице. Войдя на нее с одного конца, он тут же увидел, что в другом появился еще один человек, – первый не успел осознать его присутствия, ибо пришелец поспешно укрылся в тени на какой-то пьяцца, явно стремясь, чтобы его не заметили.
«Что бы это могло значить? – размышлял наш нищий. – Или этот соглядатай – беззаконный посланник смерти? Может, ему заплатил за убийство какой-нибудь нетерпеливый наследник, которому хочется поскорее завладеть достоянием этого несчастного, что бродит вон там, беспечно и ничего не подозревая? Поменьше самоуверенности, друг! Я тут, рядом».
Он шагнул подальше в тень и медленно, беззвучно приблизился к спрятавшемуся – тот не двинулся с места. Незнакомец уже прошел мимо них обоих, и тут злодей внезапно выпрыгнул из своего укрытия, вскинул правую руку – в ней блестел короткий кинжал, но удара нанести не успел: его свалила наземь рука нищего.
Незнакомец поспешно обернулся; браво вскочил и кинулся наутек; нищий улыбнулся.
– Что такое? – воскликнул незнакомец. – Что все это означает?
– Не более чем шутка, синьор, и она всего лишь спасла вам жизнь.
– Как? Жизнь? Каким образом?
– Достойнейший синьор, который теперь улепетывает отсюда, крался за вами бесшумнее кошки и уже поднял кинжал, когда я его заметил. Я спас вам жизнь, и услуга эта достойна небольшого вознаграждения. Подайте милостыню, синьор, ибо душа моя жаждет, страждет и замерзает!
– Погоди-ка, прощелыга! Знаю я все ваши уловки. Вы все это придумали на пару, дабы заставить меня раскошелиться, заполучить и деньги, и благодарность – под нелепым предлогом, что ты якобы спас меня от убийцы. Прочь отсюда! Можете в свое удовольствие надувать легковерного дожа, но с Буанаротти, уж поверьте мне, номер не пройдет.
Несчастный голодный нищий стоял, не шелохнувшись, вперив взгляд в заносчивого незнакомца:
– Клянусь своею бессмертной душой, синьор, я вам не лгу! Это чистая правда, проявите милосердие, или я этой же ночью умру от голода.
– Ступайте прочь, и немедленно, или, клянусь небесами…
И тут бессердечный скопидом выхватил спрятанный пистолет и навел его на своего спасителя.
– Благие небеса! Вот как в Венеции отплачивают за добрую услугу?
– Стража недалеко, стоит мне крикнуть погромче, и…
– Адская бездна! Так вы приняли меня за грабителя?
– Говорю же: не поднимай шума. Молчи – тебе же лучше.
– Я вас услышал, синьор. Говорите, имя ваше Буонаротти? Запишу его как имя второго негодяя, встреченного мною в Венеции.
Он помолчал, а потом добавил ужасающим голосом:
– А когда ты, Буонаротти, услышишь имя Абеллино – вострепещи!
Абеллино развернулся и зашагал прочь от жестокосердого венецианца.
Глава II
Бандиты
И припустил несчастный в исступлении по улицам Венеции. Он клял свою участь, смеялся и сквернословил, а иногда вдруг останавливался, как будто задумав предпринять нечто великое и грандиозное, а потом вновь пускался бегом, будто спеша к этому свершению.
Прислонившись к колонне синьории, он начал счет своим невзгодам. Глаза его бегали туда-сюда, ища хоть чего-то отрадного, но не находили.
– Судьба! – воскликнул он под конец в пароксизме отчаяния. – Это судьба обрекла меня на то, чтобы стать либо самым бесшабашным из авантюристов, либо человеком, от перечня преступлений которого мир содрогнется. Участь моя – изумлять. Розальво не знает середины; Розальво никогда не поступает как обычный человек. Разве не перст судьбы привел меня сюда? Кто бы мог себе вообразить, что сын богатейшего гражданина Неаполя станет просить милостыню у венецианцев? Я – я, человек, ощущающий в себе достаточно телесной силы и душевной энергии, чтобы совершать самые дерзновенные поступки, брожу в лохмотьях по улицам этого негостеприимного города и безуспешно ломаю голову, где отыскать средств, дабы вызволить жизнь свою из тисков голода! Те люди, что кормились от моих щедрот, что, сидя за моим столом, заливали свои никчемные души отборными кипрскими винами и объедались всеми мыслимыми деликатесами со всех четырех концов света, – эти самые люди сейчас не готовы поддержать мое страждущее тело даже заплесневелой корочкой хлеба. Ах, сколь ужасна жестокость… жестокость людей… жестокость Небес!
Он помолчал, скрестил на груди руки, вздохнул:
– Но я все стерплю и покорюсь собственной судьбе. Я готов истоптать все дороги, испытать на себе все разновидности человеческой злокозненности; и какая бы участь меня ни ждала, себе я не изменю; какая бы участь меня ни ждала, она не повлияет на величие моих поступков! Итак, исчезни, граф Розальво, которым восторгался весь Неаполь; отныне – отныне я нищий Абеллино. Нищий – то есть место мое в конце шкалы мирских рангов, но в самом начале шкалы голода, отверженности, низости.
Рядом раздался шорох. Абеллино огляделся. Он заметил браво, которого ранее поверг на землю: теперь с ним рядом находились двое спутников того же сорта. Они приближались, кидая вокруг любопытствующие взгляды. Явно кого-то искали.
– Они ищут меня, – заключил Абеллино, после чего сделал несколько шагов вперед и свистнул.
Злодеи замерли и, казалось, пребывали в нерешительности.
Абеллино свистнул снова.
– Это он, – отчетливо донеслись до него слова одного из браво, после чего оба начали медленно приближаться.
Абеллино не трогался с места, лишь вытянул саблю из ножен. Трое незнакомцев (лица их были скрыты масками) остановились в нескольких шагах от него.
– Ну что, парень? – заговорил один из них. – В чем дело? Чего стоишь в боевой готовности?
Абеллино. Советую ближе не подходить, ибо я тебя знаю; ты добродетельный синьор, живущий тем, что отбираешь жизни у других.
Первый злодей. А это не нам ты свистел?
Абеллино. Вам.
Злодей. И что тебе от нас нужно?
Абеллино. Выслушайте меня! Я несчастный страдалец и умираю с голоду; подайте мне милостыню из своей добычи.
Злодей. Милостыню? Ха-ха-ха! Вот ведь чего удумал! Милостыню – да от нас! Хотя, что там! Уж без милостыни ты не останешься.
Абеллино. Или дайте мне пятьдесят цехинов – и я буду вам служить, пока не погашу долга.
Злодей. Вот как? Да кто ты вообще такой?
Абеллино. Изголодавшийся изгой – и нет во всей Республике[115] человека несчастнее. Таков я сейчас, но если взглянуть шире – у меня есть и власть, и слуги. Рука эта способна пронзить даже сердце, защищенное тремя нагрудниками; глаз этот способен даже во тьме египетской разглядеть, куда наносить удар.
Злодей. Зачем ты недавно сбил меня с ног?
Абеллино. В надежде, что мне за это заплатят; но, хотя я и спас этому мерзавцу жизнь, он мне не дал даже дуката.
Злодей. Вот как? Ну, тем лучше. Однако же, товарищ, ты говоришь искренне?
Абеллино. Отчаявшемуся не до лжи.
Злодей. Но если ты, раб, замыслил предательство…
Абеллино. Сердце мое всегда будет в досягаемости ваших рук, а кинжалы ваши будут столь же остры, как и сейчас.
Трое бандитов опять принялись перешептываться и через несколько секунд вернули кинжалы в ножны.
– Идем, значит, – пригласил один из них. – Мы проводим тебя в свое жилище. Неосмотрительно обсуждать определенные вещи на улице.
– Я следую за вами, – отвечал Абеллино, – но остерегайтесь обращаться со мной как с врагом. Товарищ, прости, что я слишком сильно стиснул тебе ребра: дабы искупить вину, готов стать твоим названым братом.
– Клянемся честью, что не причиним тебе никакого вреда! – вскричали бандиты хором. – А тот, кто посмеет тебя задеть, станет и нашим врагом. Человек твоего склада – как раз то, что нам нужно; иди за нами и ничего не бойся.
И они пустились в путь – Абеллино шагал посередине. Он часто озирался с подозрительным видом, однако бандиты явно не вынашивали никаких злых умыслов. Они вели его по городу и вот оказались у канала, отвязали гондолу, уселись в нее, а потом пошли на веслах в самую отдаленную часть Венеции. Вновь ступив на сушу, они миновали несколько проулков и наконец постучали в двери дома, выглядевшего весьма приветливо. Дверь открыла молодая женщина, она проводила их в комнату, обставленную просто, но уютно. Не раз и не два бросала она изумленно-вопросительные взгляды на озадаченного, смущенного, но отчасти довольного Абеллино, который понятия не имел, куда его ведут, и все еще не мог полностью довериться обещаниям бандитов.
Глава III
Испытание силы
Едва браво расселись, как Синтия (так звали молодую женщину) вновь пошла открывать дверь; к компании присоединились еще двое, они осмотрели новоприбывшего гостя с ног до головы.
– Что ж! – воскликнул один из тех, что привели Абеллино в это почтенное общество. – Поглядим-ка на тебя повнимательнее.
С этими словами он взял со стола зажженную лампу – и свет пламени озарил лицо Абеллино.
– Господи, отпусти мне грехи мои! – ахнула Синтия. – Гоните его прочь! Какой урод!
Она поспешно отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Абеллино ответил на ее комплимент уничтожающим взглядом.