Мэтт Морган – Одна медицина. Как понимание жизни животных помогает лечить человеческие заболевания (страница 9)
Однако гусеницы, а затем и коалы показали людям, как восстановить баланс бактерий в кишечнике. На примере первых мы видим, что микробиом меняется и адаптируется в зависимости от условий окружающей среды. Гусеницы просто «усваивают» микробов из пищи. Коалы же открыли нам другую истину: микробиом даже более крупных животных может меняться, и эти изменения идут на пользу здоровью. Теперь мы знаем, что микробиом – это динамическая внутренняя форма жизни. Лауреат Нобелевской премии Барри Маршалл доказал, что воздействие на микробиом открывает перед нами новые горизонты в терапии. Австралийские коалы, живущие с ним по соседству и кормящие детенышей собственными фекалиями, фактически сказали нам то же самое.
Врачи беспокоились об ухудшении состояния Джо. Они не догадывались о том, что им нужна была помощь нашего животного прошлого. Как они могли изменить микробиом Джо? Возможно ли такое? Ответ на этот вопрос мы получим во время финальной поездки, теперь уже в Бостон.
Если вы когда‑нибудь окажетесь с пустыми карманами на симпатичных, комфортабельных улицах Сомервилла, штат Массачусетс, у вас будет несколько вариантов решения проблемы. Этот пригород Бостона во всех смыслах отличается дальновидностью. В 2020 году он стал первым американским городом, юридически признавшим полиаморные отношения. Отчасти для того, чтобы обеспечить посещение пациентов во время пандемии COVID-19: семьи более чем с двумя партнерами получили те же права, что и обычные супружеские пары. Но, кроме прочего, Сомервилл также может похвастаться большим краснокирпичным зданием, где хранятся 25 тысяч замороженных фекалий (оно находится прямо напротив ресторана со шведским столом).
Отведав знаменитой бостонской печеной фасоли, вы можете передать конечный продукт, вышедший из вашей прямой кишки, некоммерческой организации OpenBiome. За пластиковый контейнер с фекалиями они заплатят вам целых $60. Затем экскременты измельчат в блендере, а непереваренные остатки (без сомнения, сладкую кукурузу) удалят с помощью металлического сита. Добавив глицериновый антифриз, кашицу поместят в центрифугу. Быстрое погружение в жидкий азот приводит к образованию замороженной фекальной суспензии, которая так же эффективна для лечения инфекции
Банки донорских фекалий появились в результате исследований, показавших, что инфекции, вызванные в том числе C. diff, можно лечить с помощью трансплантации кала.
Эксперименты, проведенные в банке фекалий в Бирмингеме, Великобритания, показали, что пересадка кала более эффективна, чем антибиотики. Около 80 % пациентов излечивались уже после двух впрыскиваний замороженных фекалий с помощью пластиковой трубки, протянутой в желудок через носовую полость.
Жаркое июльское солнце радостно приветствовало приезд тройняшек домой. Дорога к ферме была усыпана щебнем, лимонно‑желтый рапс развевался, словно ковер из бразильских флагов. После месяца, проведенного в больничных стенах, Элси, Грейс и их братика Джо, завернутых в одеяльца, родители наконец‑то занесли в дом. Антибиотики все же вылечили инфекцию, вызванную
Через несколько лет Джо перерос Элси и Грейс.
Одержимый Гарри Поттером, он однажды преподнес «сюрприз» родителям, основательно обкорнав сестер без их ведома. Он носился по «Икее» вместе с моими детьми и пускал стрелы из лука над головами покупателей.
Поначалу Люси сильно тревожилась, что ей не хватит рук позаботиться о каждом. Она боялась, что ей не удастся уберечь их от опасностей. Адреналин, любовь и надежда были топливом для Люси и Оуэна. И еще двойные эспрессо. Первое время было трудно, потом – еще труднее. Были и слезы, и громкий смех. Прошли ли они через все это совершенно невредимыми? Нет, но большинство ран зажили, а шрамы служат напоминанием о том, что они смогли преодолеть. Жизнь изменилась окончательно и бесповоротно. В чем‑то она стала хуже, но по большей части – гораздо, гораздо лучше. Лучше во многом благодаря пониманию микробиома, жизни внутри жизни, и тем урокам, что преподали нам коалы.
Глава 4
Голова в облаках
Сегодняшний день начался в пять утра. Сквозь угольно‑черный бархат широкого африканского неба робко просачивался голубой утренний свет. На завтрак у меня был совершенно особый кофе. Богатый, горький, сладкий. Бобы, которые перемололи, чтобы меня взбодрить, доставили не по воде и не по воздуху. Их привез грузовик по дорогам Центрального нагорья Кении, покрытым красной пылью и коркой соли. А вода, которой рабочие мыли руки, поступала из реки Риары, питаемой горными ручьями.
Я побывал в Эмпуселе («соленое, пыльное место»), в самом сердце Кении, больше известном как Национальный парк Амбосели. Эта сухая колыбель человеческой истории до сих пор полна диких животных, племен масаи и автомобилей для сафари. Я провел там свой медовый месяц, и мой разум был занят любовью, а не смертью. Десять лет спустя, увидев Ифана в своем отделении, я мысленно перенесся в те пыльные дали. Дело в том, что именно в Кении я обрел знания, способные спасти моего пациента.
Для этого не нужны были ни аппараты, ни медикаменты, ни даже человек.
Подпрыгивая, наш белый фургон закладывает стремительные виражи, с трудом входя в повороты, словно пьяный матрос, цепляющийся за борта во время качки. В воздухе раскаленным маревом висит пыль. За поцарапанным стеклом проносятся приплюснутые кроны и извилистые стволы деревьев. Небо, во всю ширь распластавшееся над африканскими равнинами, кажется абсолютно бескрайним. Водитель резко дает по тормозам, подняв целое облако были.
– Ш-ш‑ш! Смотрите! Вон он!
Он действительно стоит там. Точеные ноги переходят в крепкие округлые бедра. На конце тонкого пятнистого хвоста видна черная кисточка. Кожа – калейдоскоп желтых песчаных дорог, испещренных шоколадно‑коричневыми бабочками. Внутри этого мускулистого тела находится одиннадцатикилограммовое сердце, которое перекачивает 60 литров крови в минуту. Сжимая, сдавливая, стискивая. Невидимая кровь под нарастающим давлением поднимается на высоту двух метров – к мозгу. Масайский жираф поворачивается и опускает голову. Я наблюдаю за ним, затаив дыхание.
Семь миллионов лет назад в евразийских лесах жили самотерии, предки жирафов. Эти похожие на быков животные использовали свою метровую шею, чтобы поедать траву и листья деревьев. В ходе естественного отбора шея продолжала расти – у современных жирафов длина ее может достигать двух метров, – что сопровождалось другими анатомическими и физиологическими адаптациями.
Число шейных позвонков у птиц, рептилий и амфибий значительно разнится. Если бы вы оказались у озера Накуру, в Великой рифтовой долине[17] в Кении, вашим глазам предстало бы зефирно‑розовое облако из двух миллионов фламинго, у каждого из которых по 19 шейных позвонков. Утки, коричневые перья которых несколько разбавляют этот приторно‑сладкий ковер, имеют 16 позвонков, гуси – от 16 до 23, а лебеди – 24 и более. У всех млекопитающих, кроме ленивцев и ламантинов, шея, независимо от размера, состоит из семи позвонков. В том числе и у жирафов. Хотя длинная шея позволяет съесть больше листьев, столь чрезвычайная адаптация дает сильную нагрузку на мозг, легкие и соединительные ткани.
Вариации различных природных механизмов крайне любопытны. Если рассматривать их в контексте медицины, они могут подсказать людям новые методы лечения. Современные представления о том, как наш мозг реагирует на травмы, или о способах спасения людей, страдающих астмой, обусловлены пониманием устройства тела жирафа. Эти животные также показывают нам, что разумный замысел[18] не так уж разумен.
Мы приближаемся к потрескавшимся глинобитным стенам деревенских хижин. Мальчишка лет трех несет на руках грязную козу. В густом жарком воздухе раздаются странные звуки.
Красивые, мощные, тревожащие душу.
На фоне играет что‑то вроде волынки, звучат мелодичные голоса, им вторит толпа. Где‑то неподалеку поднимается дым от костра. У меня возникает ощущение, что я нахожусь на огромном футбольном стадионе посреди скандирующей вспотевшей толпы, музыки и барабанов. Здесь в едином экстазе сливаются сотни лет музыкальной истории. Песней масаи приветствуют меня, пришедшего в их деревню, в их жизнь.
Впереди всех стоит вождь. Худощавый торс обернут в ярко‑красные одежды. С его ушей и губ свисают унизанные разноцветным бисером нити. Время избороздило старческое лицо бесчисленными морщинами, напоминающими дорожки на виниловой пластинке.
А дальше начинаются прыжки.
Деревенские воины образуют тесный круг. В центр выходит молодой человек со стройными и прямыми, как у жирафа, ногами. Согнув колени, он подпрыгивает на поразительную высоту, снова и снова. Он взмывает вверх, едва касаясь пальцами сухой растрескавшейся земли. Как только мужчина достигает максимальной точки, его громкое пение взлетает вместе с ним:
В десяти тысячах километров оттуда, спустя десять лет после свадебного путешествия в Кению, я встретил Ифана, девятнадцатилетнего студента. Западное общество, в котором он вырос, гораздо более современное и цивилизованное, чем пыльные масайские поселения. Тем не менее межплеменное насилие процветает и здесь. Возвращаясь с друзьями домой одной холодной январской ночью, Ифан застал‑таки те самые темные часы, которые бывают перед рассветом.