Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 32)

– А если и нет?

Я нахмурился:

– Я в сомнениях. Полагаю, мне придется, я…

Она покачала головой:

– Зачем вы так со мной поступаете?

Я посмотрел на зеленые листья в пакетике и снова вздохнул:

– Вы же понимаете, что мне придется об этом доложить.

Забавно было слышать, как я произношу эти слова. Должен ли я был об этом доложить? Я не был в этом уверен. В медицинской школе я часто имел дело с наркоманами, но никто из них никогда не приносил наркотики в больницу. Как по мне, это была работа охранника, а не интерна.

– Вы не обязаны это делать, – она обнажила свои желто-коричневые зубы. – Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

В голосе пациентки слышалась нотка отчаяния, и я действительно не знал точно, как должен поступить. Был ли я очередным человеком, который пытался усложнить ей жизнь? Или же ответственным интерном, должным образом изъявшим запрещенный предмет и доложившим о нем? Как бы то ни было, какой смысл забирать у слепой бездомной, больной СПИДом, марихуану? Это казалось запредельной жестокостью. Как это соотносилось с заповедью «Не навреди»?

Общаясь с пациентом, очень важно уделять ему полное внимание, а не думать сразу о куче вещей. Иначе можно упустить необходимую для лечения информацию.

Я принял быстрое решение спрятаться за белым халатом.

– Мне не хотелось бы использовать эту фразу, но я просто делаю свою работу.

– Подойди, – сказала женщина, жестом подзывая к себе. – Подойди. Ближе.

– У нас обход, – сказал я, планируя было сбежать, но затем вспомнил совет, который мне дал Бенни, и передумал. Если Бенни меня чему-то и научил, так это тому, насколько важно уделять пациенту свое время и свое полное внимание. То же самое проповедовал и Джим О’Коннел. После разговора с Бенни и того случая, когда я поймал себя на том, как пытаюсь улизнуть от Питера Ландквиста, я заставлял себя целиком отдаваться своим пациентам. Интерны были нужны в шести местах одновременно, и пейджер не умолкал ни на секунду. График был плотный – встречи, обход, заполнение медкарт, – однако работа была непредсказуемой. Разговор с пациентом зачастую казался чем-то необязательным, даже когда это было не так.

Я снял белый халат и присел на край кровати.

– Как тебя зовут? – спросила пациентка.

– Доктор Маккарти. Мэтт Маккарти.

– Мэтт Маккарти… Эм энд Эм.

– Эм энд Эм, прямо как конфетки.

– А еще рэпер. Эминем.

– Точно, – сказал я. – А как мне звать вас? По имени или…

– Называй меня Дре, – сказала она, хихикнув себе под нос. – Ты Эм, а я – Дре.

– Отлично.

Она покачала головой:

– Так почему ты хочешь на меня наябедничать?

Я едва не фыркнул. Она нашла путь в самое сердце моей дилеммы.

– Я не хочу. Как я должен поступить?

Не успел я и глазом моргнуть, как она вытянула руки и положила ладони мне на лицо. Одна закрыла мне левый глаз, а вторая легла на правую щеку. От неожиданности я замер на месте. Никто прежде со мной такого не делал. Ее влажные, грубые руки заскользили по моему лицу, задержавшись на мгновение на бровях и губах. Она пахла лавандовым лосьоном. Что бы ни вызвало у нее эти бугорки на лице, я понадеялся, что это не заразно. В голове снова промелькнула мысль про укол иглы, но я ее оттолкнул.

– Вижу, что тебя раздирают противоречия, – сказала она, словно предсказательница из какого-нибудь ночного телешоу. – Я это чувствую.

– Не то чтобы у меня были какие-то противоречия, – возразил я, слегка отстранившись.

– Вас разве не учат, что пациент всегда прав?

Я рассмеялся, а она взяла мои руки и положила их себе на лицо. На ушах у нее были многочисленные келоидные рубцы от неудачного пирсинга. Напоминающие маленькие грибы, шрамы на ее мочках стали следствием того, что кожа в этих местах неправильно зажила. Я часто видел такое в медицинской школе и знал, что это не заразно. Шрамов было много, и я сомневался, что она знала о своей болезни, поэтому раз за разом пыталась проколоть уши, из-за чего становилось только хуже. Интересно, что она знала про свои другие болезни? Это мы так налаживали контакт? В фильме про больницу, который крутился у меня в голове, прикосновение к лицу пациентки позволяло мне познать ее каким-то особым, прежде недоступным способом. В реальности же этого не произошло. Мне стало лишь жалко ее. Захотелось больше узнать про ее болезнь и помочь поправиться.

– Кажется, говорят, что клиент всегда прав…

В этот самый момент, когда мы держали руки друг у друга на лице, в палату посчастливилось зайти Эшли.

– Я искала своего интерна, – сказала она, поднимая голову от пейджера. – Кажется, он… Какого черта?!

«Мое лицо только что ощупывала полностью слепая больная СПИДом, и теперь я нес в своем белом халате марихуану на сотню баксов».

Ошарашенная увиденным, она развернулась на месте и мгновенно вышла из палаты, в то время как я отдернул руки. Я встал, сжал пакетик с марихуаной в ладони и надел свой халат.

– Еще увидимся.

– Не ябедничай там! – сказала Дре в закрывающуюся дверь. – Не делай этого, Эм!

Пока я шел к сестринскому посту, в голове крутились разные мысли. Мое лицо только что ощупывала полностью слепая больная СПИДом, и теперь я нес в своем белом халате марихуану на сотню баксов. Вряд ли бы так поступил Джим О’Коннел. Я представить не мог, как он забирает наркотики у одного из пациентов. С другой стороны, я подумал, что Джим оценил бы произошедший между нами диалог. Дре не была рядовым пациентом. Весь наш разговор был пронизан тонким юмором, не говоря уже о том, что мы трогали лица друг друга. Она была из тех пациентов, до которых Джим мог бы достучаться, на которого потратил бы лишнее время, чтобы наладить контакт. Почему? Что в ней было такого? Я не до конца понимал. Мне частенько не удавалось угадать, какому пациенту Джим уделит дополнительное внимание, но я был уверен, что Дре стала бы одной из них.

Я бросил пакетик на большой деревянный стол и сел рядом с Эшли.

– Я это конфисковал.

– Это какая-то дичь, чувак, – сказала она, смеясь. – Я сказала, что ты будешь глазами, а я – мозгами. Теперь ты, видимо, еще и руки.

Глава 23

Обход начался несколько минут спустя. По рукам пошли пончики, и я навострил уши, когда дежуривший в ночную смену интерн Лалита стала докладывать о случае Дре.

– Из-за врожденной инфекции она еще до совершеннолетия лишилась зрения, – сказала Лалита, завязав в хвостик свои темные волосы. – Она заразилась ВИЧ десять лет назад, и с тех пор ее жизнь стала невероятно тяжелой – из одних насильственных отношений она попадала в другие и редко когда задерживалась по одному адресу дольше трех месяцев.

Дре месяцами не принимала лекарства и, судя по предварительным анализам и результатам осмотра, с большой вероятностью страдала от нейросифилиса – тяжелого неврологического осложнения сифилиса, наступающего при отсутствии надлежащего лечения. Из-за этой болезни мозг может начать видеть и слышать всякие необычные вещи – от таинственных голосов до симфоний, – а диагноз ставится по результатам поясничной пункции, проводить которую Дре отказывалась.

Дре сообщила Лалите часть своего анамнеза, но не весь. Оставались большие пробелы, касающиеся того, как именно она заразилась ВИЧ, с какими инфекциями столкнулась и какие лекарства принимала в данный момент. Дре дала понять работавшим ночью врачам, что будет предоставлять только самую нужную информацию, так как не видит большой необходимости отвечать на все дотошные и малоприятные медицинские вопросы. Кроме того, она отказывалась принимать свои лекарства от ВИЧ, из-за чего мне хотелось узнать про нее побольше. С какой стати кому-либо отвергать лечение, способное спасти ему жизнь?

Я как мог скрывал от коллег прием таблеток от ВИЧ, но из-за регулярной тошноты приходилось подозрительно часто отлучаться в туалет.

Я подумал о том, каким дерганым стал, когда обзавелся собственным набором пузырьков с таблетками. Я не хотел, чтобы коллеги знали, как или когда я принимаю лекарства, а также что эти таблетки вытворяют с моими внутренностями. Каждая проглоченная пилюля казалась мне крошечной ручной гранатой, готовой рвануть в самый неожиданный момент, чтобы я согнулся пополам от боли или побежал в туалет испражниться собственными мозгами. Я не хотел, чтобы другие врачи знали, что я иногда отлучаюсь во время обхода пациентов из-за рвотных позывов или что мой кишечник разрывает изнутри, – мне не хотелось чувствовать осуждение. Возможно, Дре тоже казалось, что ее будут осуждать. Вероятно, ей просто было нужно, чтобы ее оставили в покое.

Вместе с тем что-то в ней подсказывало мне, что ее можно вразумить. Может быть, дело было в том моменте, когда она трогала мое лицо, возможно, тем самым она шла со мной на контакт. Наверное, я был человеком, с которым ей хотелось установить связь. Мой разум судорожно перебирал все возможные варианты. Если бы я мог отыскать к ней подход, чтобы подбодрить или найти с ней какой-то общий язык, то, быть может, мне удалось бы достучаться до нее и узнать подробности анамнеза, как это сделал бы О’Коннел. Кто-то уж точно должен был это сделать: осознавала она это или нет, Дре была очень сильно больна. Без таблеток от ВИЧ она могла умереть в считаные месяцы, а если у нее действительно был нейросифилис, то ситуация могла оказаться еще сложнее. Нам нужно было узнать про нее как можно больше. Для этого, однако, требовалось сидеть рядом, общаться с ней, чтобы понять, что именно ею движет. Этого нельзя было добиться, читая учебники или ябедничая.