Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 25)

Я не совсем понимал, почему решил перед ней открыться, однако из-за хронического недосыпа многие вели себя весьма странным образом. Мне было проще довериться своим коллегам – другие начинали заливаться слезами, когда в столовой заканчивался кетчуп.

Эшли нахмурилась:

– Тебе не стоит ходить и распространяться об этом.

– Просто хотелось быть честным.

– Никто не хочет слышать про то, как тебе тяжело. Я уж точно.

Я вздрогнул:

– И то правда.

– Будь уверенным в себе. Ты знаешь больше, чем тебе кажется. И хватит уже скрежетать зубами, – она взяла в руки ЭКГ. – Ты бы сам предпочел какого врача – уверенного в своих действиях или просто честного?

Мгновение спустя к нам присоединился студент-медик по имени Карлтон. Он был из Принстона. Или из рекламы одежды Abercrombie & Fitch. Возможно, и то и другое.

– Целый час проговорил с миссис Саранча! – сказал он с энтузиазмом и отчаянием одновременно. Студенты-медики первыми оказывались под ударом, когда какому-нибудь пациенту с деменцией хотелось поговорить с врачом. В Массачусетской больнице один интерн как-то отправил меня поговорить с пациентом, забыв упомянуть, что тот был в состоянии произносить лишь одно слово: «Почему?» Исчерпав свои скудные навыки объяснения, я взял в руки его медкарту и понял, что дело было вовсе не в любопытстве. На самом деле он перенес массивный инсульт, повредивший участок мозга, ответственный за речь. Это был не самый злой розыгрыш, и в итоге он помог нам с интерном подружиться. Это было прямо в духе Байо.

– Спасибо за это, – сказал я Карлтону. – Утро будет хлопотным, но давай все равно потратим сегодня пару минут, чтобы поговорить про шок.

Эшли метнула на меня беспощадный взгляд:

– С чего бы вам обсуждать шок?

Это была одна из немногих тем, которыми я в совершенстве овладел, – вот почему. А еще потому что Байо посоветовал мне учить других.

– Это одна из фундаментальных тем, – попробовал оправдаться я.

– Для обсуждения в реанимации, – сказал она, – но не здесь. Нам следует сосредоточиться на том, чтобы как можно больше узнать про ВИЧ.

В таком случае, подумал я, Карлтону не повезло. Я мало что знал про этот вирус – и уж явно недостаточно, чтобы кого-то учить.

– Так все и запоминается, – добавила она. – Видишь болезнь, читаешь про нее и мысленно привязываешь лицо пациента к этой болезни.

– Мне просто кажется, что…

– Мы тут с тобой не обсуждаем, – перебила она меня с нескрываемой неприязнью. – Я тебе объясняю, как должно быть.

Своим поведением Эшли напоминала сержанта-инструктора в учебной части. Даже в самые отвратные дни у меня не было чувства, будто Байо вклинивает в наш диалог учебные сессии: все происходило само собой по мере того, как мы переходили от одного пациента к другому. Тем не менее, хотя подход у них и был разный: Эшли говорила со мной свысока, а Байо приходил на выручку, – оба стремились передать мне яркие образы, которые я никогда не забуду. Вдолбить в голову знания, которые останутся там на десятилетия.

– Ладно, Карлтон, – сказал я, когда Эшли взяла свой телефон. – Если после обеда станет чуть спокойнее, мы можем немного поговорить про ВИЧ.

«ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ВОСЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО! ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ВОСЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО!»

Подскочив со своих стульев, мы с Эшли устремились в сторону лестницы.

«ABC, ABC».

Даже если ты не участвуешь в реанимационных мероприятиях, остаться и посмотреть никогда не будет лишним – это тоже своего рода тренировка.

В коридоре я пронесся мимо озадаченного Питера Ландквиста с пластиковым контейнером в руке. Нам едва удалось избежать столкновения. Питер каждый день приносил персоналу кардиореанимации печенье и кексы, даже после того как Денис перевели из отделения. Они были куда приятней ядреных филиппинских имбирных десертов, которые мы ели обычно.

Когда я добрался до палаты, у кровати пациента уже столпилось две дюжины врачей и медсестер.

– Слишком много людей, – сказала одна из медсестер. – На выход.

На вводном занятии нам объяснили, что, чем больше врачей, тем больше неразберихи. Я отстранился от безжизненного тела. Вышел за дверь и сделал несколько шагов, как вдруг кто-то схватил меня за руку.

– Куда это ты намылился?

Это был Байо.

– Слишком много людей, – сказал я, ткнув большим пальцем в сторону собравшейся толпы.

Он покачал головой:

– Никогда не уходи с остановки сердца. Никогда, – он проводил меня обратно в палату. – Если кто-то просит тебя уйти, просто встань за штору. Если кто-то тебя отталкивает, встань в дверном проеме. Тебе нужно повидать их как можно больше. Пойдем.

Мы встали в проеме и стали наблюдать за происходящим безумием.

– Майкл Джордан как-то сказал, что игра замедляется для него, – прошептал Байо, – когда он в ударе. Чем больше ты увидишь остановок, тем медленней все будет происходить для тебя.

Я кивнул, наблюдая, как анестезиолог вставляет дыхательную трубку в горло доминиканца средних лет, в то время как медсестра пытается поставить центральный катетер.

– Обрати внимание на ординатора, – сказал Байо и кивнул в сторону врача, стоящего у кровати. – Он сейчас главный. Что думаешь, как он справляется?

– Сложно сказать.

Я всматривался в толпу, а в это время кто-то ударил мужчине в грудь. Мне показалось, что я услышал треск ребер.

– Вот именно. Сложно сказать, потому что этот ординатор не дал понять, что он за главного. Нужно взять на себя управление всем происходящим в палате.

– Понял, – я потянулся за ручкой.

– Да не пиши ты ничего. Просто смотри.

Ординатор начал что-то говорить.

– Не слышно! – прокричал Байо.

Ординатор заговорил громче.

– Во-вторых, нужно узнать, что случилось, – продолжал Байо. – Сначала спрашиваешь: присутствовал ли кто-то рядом в момент остановки сердца. Если кто-то скажет, что видел, как парень проглотил стеклянный шарик, то будешь знать, в чем дело.

Рядом с моей ногой брызнула кровь. Установить катетер этому пациенту оказалось непросто.

– Ты знаешь больше, чем тебе кажется.

Уже второй раз за утро я слышал эти слова.

– Дело дрянь, – прошептал я в ответ. После месяца работы в кардиореанимации меня больше не пугала пролетающая через всю комнату кровь, но сейчас ее явно было слишком много – хватило бы наполнить небольшую чашку. Если бы я увидел такое в кино или по телевизору еще несколько месяцев назад, меня бы покоробило. Теперь же я относился к такому спокойно, и никто не обращал внимания на лужу сворачивающейся крови у нас под ногами. Никого из присутствовавших в палате брызги крови ничуть не смущали.

– Посмотри на парня, который делает массаж сердца, – сказал Байо. – Как он справляется?

– Нормально, наверное.

– Еще в живых?

Я продолжил наблюдать, напевая под нос мелодию Stayin’ alive.

– Нет, он делает это слишком быстро.

– Вот именно. Будь ты за главного, должен был бы сказать ему, чтобы он сбавил темп.

– Скажем ему?

– Нет, ни в коем случае. Руководить должен только один человек.

– Страшное зрелище, – сказал я, когда в мою сторону снова брызнула кровь, приземлившись на штанах, прям под коленом.

– Сколько прошло времени? – спросила у меня одна из медсестер.

– Четырнадцать минут, – тихо ответил Байо. Пока я пытался увернуться от крови, он следил за временем.

– Черт.

– Всегда поглядывай на часы. Он уже труп.