Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 22)

Оба врача прошли ординатуру в Массачусетской больнице общего профиля, и, подобно Маккейбу, после ее окончания Джима ждал неожиданный поворот судьбы. Он планировал продолжить врачебную подготовку в Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга, чтобы получить специализацию онколога, однако по завершении ординатуры по общей медицине администрация Массачусетской больницы попросила Джима помочь в течение года с программой по оказанию медицинской помощи бездомным. Он согласился, и год с бездомными обернулся четвертью века. За это время он стал одним из основателей «Бостонской программы предоставления медицинских услуг бездомным» и в корне изменил процедуру получения медицинской помощи нуждающимися.

– До следующей недели, Джимми, – сказала пациентка, наклонившись, чтобы обнять его.

– Ни за что бы не пропустил, Шерил.

Какое-то время я работал вместе с врачом, помогающим бездомным. Он ездил по улицам в поисках своих пациентов, и те от него не скрывались, зная, что могут доверять ему.

Когда женщина в розовом отошла, Маккейб попросил Джима рассказать мне про его работу. О’Коннел вкратце описал свою карьеру: получив степень магистра теологии в Кембридже, он оказался на распутье. Он пошутил, что полученное им гуманитарное образование «как нельзя лучше подготовило к работе бармена или таксиста». Помотавшись по всей стране – он успел побывать учителем старших классов на Гавайях, официантом в Род-Айленде, пекарем в Вермонте, – Джим сделал немыслимое и поступил в медицинскую школу. Он попал в Гарвард в тридцать – примерно тогда же у Чарльза Маккейба дали о себе знать первые покалывания в руках.

– Поехали со мной в фургоне, – сказал Джим, готовясь принять следующего пациента, пока я осматривал его кабинет. – Поехали сегодня ночью – посмотришь на наших пациентов.

Я не совсем понимал, зачем он мне это предлагает – какой вклад я, будучи студентом-медиком, мог внести в его программу? Возможно, у него была договоренность с Маккейбом – может быть, поездка в фургоне вместе с Джимом была наказанием для тех, кто отказывался идти в хирурги. Я повернулся к Маккейбу: тот улыбался.

– Соглашайся, – сказал он.

Позже тем вечером я встретился с Джимом в одной известной бостонской ночлежке для бездомных – «Пайн-Стрит Инн». На мне были штаны цвета хаки и белоснежная рубашка с новеньким галстуком от «Кельвин Кляйн». Присев в углу, я наблюдал, как Джим, одетый, подобно Джерри Сайнфелду, в джинсы, белые кроссовки и темно-синюю рубашку поло, обслуживал длинную очередь мужчин и женщин, пришедших на регулярный осмотр. Уникальным навыком Джима, как я вскоре узнал, было то, что он никого не перебивал. Позволял своим пациентам болтать практически о чем угодно – по большей части о проблемах, никак не связанных с их здоровьем, пока сам молча и быстро осматривал их уши, нос, горло и другие отверстия, нуждавшиеся в проверке. Он умудрялся подстраиваться под темп рассказываемой истории, прикладывая стетоскоп, когда пациент делал паузу, чтобы перевести дыхание, и убирая его, когда рассказ продолжался.

Я хотел было сделать заметки, но записывать было нечего: Джим просто знал подход к каждому своему пациенту. Особенно хорошо он умел ладить с людьми, у которых были явные психические проблемы. Он знал имена дальних родственников и подробности туманных теорий заговора. Методика его работы впечатляла. Во всем происходящем было нечто чуть ли не религиозное, словно он был священником, а его пациенты – прихожанами, собравшимися к нему на исповедь.

Иногда, чтобы сблизиться с пациентом, нужно просто дать ему выговориться. Иначе он может закрыться и не дать достоверную информацию о своем здоровье.

Несколько часов спустя, приняв последнего пациента, Джим зашел за стойку бесплатной столовой и наполнил дюжину пластиковых контейнеров куриной лапшой. Следом за ним я сел в фургон, и мы отправились по улицам Бостона в поисках бездомных, которые, по словам Джима, «временно выпали из системы». Наш водитель, гаитянин по имени Пьер, ехал своим обычным маршрутом, останавливаясь у круглосуточных банковских отделений, заброшенных станций метро и на сомнительных пустырях Новой Англии[59] в поисках людей, которым не помешает теплый ужин, пара носков или лекарства от давления. Мы разыскивали людей, которых в повседневной жизни я всячески сторонился, – тех, кто был одет в лохмотья и месяцами не мылся. Мне не верилось, что этот человек – ни больше ни меньше преподаватель Гарвардской медицинской школы – знал по именам множество в остальном безымянных людей, которых мы встречали. Причем все до одного были рады его видеть.

«Расскажи им что-нибудь про себя, – посоветовал мне Джим в ту первую ночь, пока мы шли с фонариками в поисках мужчины, который обычно спал на берегу реки. – Это может быть что угодно. Просто будь собой и будь честен». Отстранившись от меня, он направился туда, где вода встречалась с сушей, размахивая из стороны в сторону фонариком, словно крошечный маяк. Заметив неподалеку от реки Чарльз груду одеял, он жестом подозвал меня к себе. В воде отражался свет строительных прожекторов вдалеке, и я чувствовал, как с каждым выдохом тревожно колотится сердце. Поднеся указательный палец к губам, Джим прошептал: «Полностью в твоем распоряжении», – и ушел на поиски других бездомных.

– Сэр? – сказал я, глядя на груду одеял, которая медленно поднималась и опускалась, словно аккордеон. – Ау? Есть здесь кто-нибудь?

Я посмотрел на реку и нахмурился.

– Меня зовут Мэтт, – сказал я, потирая руки. – Пришел проверить, как у вас дела.

Я подошел поближе и положил правую руку на кучу покрывал.

– Я работаю с Джимом О’Коннелом и «Медицинской помощью для»… эм, вы знаете Джима?

С той банановой кожуры прошло уже несколько месяцев. Сомневаюсь, что Акселю когда-либо приходилось разыскивать пациентов подобным образом. Я начал скрежетать зубами, как вдруг в голове зазвучал голос Маккейба: «Тебе следует задать себе очень простой и важный вопрос: могу ли я представить себя счастливым, занимаясь чем-то, помимо хирургии?» Пока я обдумывал слова, одеяла колыхались вверх-вниз, словно синусоида.

– Эй? Здесь есть кто-нибудь?

Я уже было собрался развернуться, как вдруг послышался голос. Вскоре на меня уставилась пара глаз.

– Здравствуйте, – сказал я. – Меня зовут Мэтт.

– Ты работаешь с Джимом? Он тут?

Я нагнулся, пытаясь разглядеть лицо.

– Да, тут. Хотите, чтобы я его позвал?

– А ты кто?

– Я студент, работаю с Джимом, – нерешительно произнес я. – Принес носки и суп.

– Могу я… могу я поговорить с Джимом?

– Да, я его позову.

– Не мог бы он взглянуть на это?

Вылезший из-под одеял мужчина показал язву на левой лодыжке. Кожа была темной и покрытой пятнами, а по краям сочился гной. Вонь была невыносимой и незабываемой: я едва удержался, чтобы не отвернуться.

– Я позову Джима, – тихо сказал я.

Чуждый условностям, недооцененный, но потрясающий врач, находящий подход к каждому пациенту. Таким я хотел стать после окончания медицинской школы.

Направившись обратно к фургону, я думал обо всем, что мне вдалбливали в голову в медицинской школе, и сравнивал это с тем, что крутилось в голове у Джима. Он держал в уме запутанную карту городских бездомных, атлас людей, которым вряд ли еще кто-то владел. Джим О’Коннел, вне всякого сомнения, был единственным врачом, который мог рассказать, почему один переход лучше другого подходит для ночлега или почему лучше попрошайничать на площади Копли, а не на рынке Фанеил Холл.

Кроме того, подобно Акселю, Джим охотно делился мудростью.

– Самое главное, – сказал он позже той ночью, когда мы проходили под заброшенным мостом, светя перед собой фонариками, – в том, чтобы построить отношения. Так и подмывает вести себя снисходительно. Не поддавайся этому.

Между остановками мы с Джимом обсуждали Джеймса Балджера, загадочного бостонского преступника, а еще бейсбол.

– У Денниса Экерсли, – сказал Джим, имея в виду бывшего питчера «Ред Сокс»[60], – брат был бездомным. Кто бы мог подумать?

Вернувшись в свою квартиру в Бруклине, я с восторгом пересказывал события той ночи. Мне хотелось быть таким, как Джим. Мне хотелось быть Джимом: чуждым условностям, недооцененным блестящим врачом, который играет по собственным правилам и взаимодействует с пациентами так, как я никогда не видел и не считал возможным прежде. Методы его работы тесно перекликались с тем, каким я представлял себя: аутсайдером, будущим медиком, который раньше играл в бейсбол, студентом Лиги плюща в младшей лиге. Я знал, что хочу в медицине чего-то другого, однако до встречи с Джимом не понимал, чего именно. Моим соседям по квартире приходилось раз за разом выслушивать теорию о том, что Джим О’Коннел делал для бостонских нищих то же самое, что герой книги Трэйси Киддера «За горами – горы» делал для Гаити[61].

– Ты хоть понимаешь, что он хочет создать? – спрашивал я Хезер, имея в виду главное детище О’Коннела – огромный медицинский комплекс для бездомных со стационаром на 104 койки и стоматологической клиникой. – Ты осознаёшь, – снова и снова повторял я, – насколько это невероятно?

Моим друзьям быстро надоело об этом слушать, но мне самому совершенно не надоедало им об этом рассказывать.

Однажды утром я сидел в углу небольшого кабинета Джима О’Коннела в Массачусетской больнице, наблюдая, как он осматривает женщину средних лет со смазанной помадой – ту самую, с которой он разговаривал, когда нас представил друг другу Маккейб. На этот раз Шерил была в замызганных серых спортивных штанах и синей толстовке с Тасманским дьяволом[62]. По губам и щекам у нее была размазана флуоресцентная помада.