Мэтт Хейг – Такая невозможная жизнь (страница 2)
Понимаешь, врачи пытались изменить ток крови в моих ногах. Я была вся покрыта сеткой голубых вен, словно кусок горгонзолы, и нужно было это исправить. Не из-за того, как это выглядело, но потому, что от этого у меня чесались лодыжки, возникали язвы. Моя тетушка умерла от тромба, который оторвался и вызвал легочную эмболию, так что я хотела разобраться с варикозом прежде, чем какой-то там тромб совершит в моем теле нечто подобное. Прости за избыточную информацию. Я просто хочу быть честной с тобой по максимуму, вот и говорю все как есть.
Правдиво.
Итак, пока я слушала радио, сосудистый хирург обколола мне левую ногу местным анестетиком – последний укол она ласково, но точно описала как «пчелка укусила». Затем мы перешли к основной части, в которой, как она мне объяснила, в мою лодыжку вводится катетер, чтобы сжечь большую подкожную вену изнутри при температуре 120 °C, при которой обычно «пассеруют лук».
– Скорее всего, вы что-то почувствуете…
И я почувствовала. Неприятное, но и это уже было что-то! По правде, я мало что чувствовала в последние годы. Разве что смутную, тягучую печаль. Ангедонию. Знаешь такое слово? Неспособность испытывать удовольствие. Отсутствие чувств. Что ж, это переживание стало моим на какой-то срок. Я знавала депрессию, но это была не она. У ангедонии нет интенсивности депрессии. Это просто дыра. Я просто существовала. Еда просто наполняла меня. Музыка превратилась не более чем в ритмичный шум. Я просто, понимаешь ли,
«Скорее всего, вы что-то почувствуете».
Я к тому, что это ведь самая базовая, фундаментальная форма существования? Чувство. А жизнь без чувств, что же это тогда? Что это
– Подумайте о чем-то приятном…
И впервые мне оказалось не так уж и трудно представить что-то такое. Я сосредоточилась на письме, которое получила из нотариальной конторы всего лишь за пару часов до того.
Ананасы
Письмо это было необычным.
В нем говорилось, что я унаследовала собственность на Ибице, в Испании, от некоей Кристины ван дер Берг. Эта Кристина ван дер Берг умерла и оставила мне свое имущество. Или его часть как минимум. «Снова мошенники», – подумала я. Видишь ли, когда тебя уже разок облапошили, трудно не видеть воришек повсюду. Но даже если бы этого и не случилось, смешно верить, что кто-то, кого я совсем не знала, оставит мне домик на Средиземном море.
Я не сразу поняла, что это не так. Или, скажу иначе, я не сразу осознала, что Кристина ван дер Берг мне не чужая. Не совсем. Проблема в том, что имя мне ни о чем не говорило. Датская фамилия – ван дер Берг – звучала величаво, казалась выдуманной и незнакомой и сбила меня с толку. К счастью, однако, в письме от конторы «Нотариусы Нельсон и Кемп» сообщались и другие подробности, в том числе упоминалась девичья фамилия Кристины – Пападакис.
А вот это имя уже было мне знакомо.
Кристина Пападакис была – очень недолго – учительницей музыки. Мы работали с ней в одной школе до того, как я вернулась к Карлу. (Мы встречались в университете, но он слишком спешил, так что я взяла передышку.)
Должна признать, я плохо ее знала. Помню ее очень красивой и застенчивой девушкой, довольно эффектной, а это качество в далеком 1979 году встречалось гораздо реже, чем теперь. У нее была густая челка, длинные темные волосы, она носила бусы. Напоминала мне певицу Нану Мускури[3], только без очков. Ее отец эмигрировал из Греции в юности, сразу после войны. Она явно никогда не была в Греции, но мне, провинциалке, никогда не бывавшей у моря, она казалась воплощением средиземноморской утонченности. И она тосковала по еде, которую готовили в греческой общине Лондона, где она выросла: впервые я услышала слово «халуми» именно от нее. Она всегда ела много фруктов. Например, доставала из своего ланч-бокса изящные ломтики ананаса – не куски какие-то, и меня это весьма впечатляло. Как-то я шла мимо ее класса, когда она пела «Дождливые дни и понедельники»[4] – дети рты пораскрывали от восхищения. Ее голос не уступал Карен Карпентер (еще одна певица из триасового периода). Голос, от которого замирает воздух и само время.
В общем, как-то вечером, под рождественские каникулы, я задержалась в школе допоздна, украшая мишурой стенд по тригонометрии, и, охотясь за кнопками, обнаружила ее за учительским столом. Она ковыряла ногти.
– О, не надо так делать, – одернула я ее непрошено, будто она была ученицей, а не коллегой, – испортишь ведь.
Мне нравились ее ногти. Теплого терракотового оттенка. Но мне сразу стало неловко, оттого что я это сказала, особенно когда я поймала ее отрешенный взгляд. Я бестактна. Вечно я такая.
– О, прости, – сказала я.
– Что ты, не стоит извиняться, – ответила она, вымученно улыбнувшись.
– У тебя все хорошо?
И тут она излила мне душу. Ее не было в школе неделю – а я и не заметила. Ей было тяжело. Она ненавидела Рождество. Ее ныне бывший жених сделал ей предложение год назад в Сочельник. Учитывая, что она недавно переехала, у нее не было здесь родственников. Так что я пригласила ее на Рождество к себе.
Вот как все случилось. Она пришла, мы слушали поздравление королевы, смотрели «Голдфингер»[5], «Блонди» в «Топе поп-песен» пели «Воскресную девчонку»[6]. Именно тогда Кристина призналась мне, что мечтает собирать толпы. Мы выпили несколько бутылок «Блю Нан», точно не лучший стабилизатор настроения, и я извинилась, что у меня нет ананасов. Мы проболтали допоздна.
Ей казалось, что она совершенно не приспособлена к жизни. Чувство, которое я понимаю скорее теперь, чем тогда. Ей нелегко давалось преподавание, она сомневалась в выборе карьеры. Я сказала ей, что все в Холлибруке чувствуют то же самое. В какой-то момент она упомянула Ибицу. Мы были на пороге нового десятилетия, и пакетные туры в Испанию переживали бум, а она узнала, что в новом отеле ищут певцов и музыкантов.
Я была заинтригована. Она представлялась мне загадкой, и, возможно, я задавала слишком много вопросов. Я же учительница математики! Мне вечно нужно найти значение неизвестной переменной.
– У меня такое чувство, будто во мне есть жизнь, которую нужно прожить, но я не живу ею.
Может, она и не так это сказала. Но в целом смысл был таков. И еще она сказала:
– Я знаю, это нелепо. Я ведь гречанка, не испанка. В Греции достаточно островов. Мне стоило бы уехать на какой-то из них. Ведь я говорю по-гречески. Вроде как. Но я не знаю испанский, а ведь, чтобы жить где-то, полезно знать местный язык.
– Ты сможешь выучить испанский. Стоит сделать это, раз так хочется. Дерзай.
– Но это бессмысленно!
И тогда я сказала что-то, что совершенно мне не свойственно. Я сказала:
– Не все должно иметь смысл.
У нее глаза горели при мысли найти там работу – и я посоветовала ей попытаться, раз ей хочется, и не беспокоиться о том, что подумают люди. Уверена, я именно так и сказала, потому что помню, как подарила ей образок, который сама носила с детства, – цепочку с медальоном, на нем был изображен святой Христофор, покровитель путешественников. Я отпала от католичества, а эта вещица слишком сильно была связана с тем, как меня растили, но мне прежде не хватало духу от нее избавиться. Казалось правильным подарить ее Кристине.
– Он тебя защитит, – сказала я.
– Спасибо, Грейс. Спасибо, что помогаешь мне в этом решении.
В какой-то момент она спела «Дрозда»[7]. Сначала соло. Весьма непраздничный выбор, но очень красивый. Она пела с такой светлой тоской, что я расплакалась. Она попыталась научить меня петь:
– Ты должна стать самой песней. Жить в ней. Забыть, что ты существуешь. Эта самая легкая песня «Битлз», – убеждала она меня. – Ну, после «Вчера». И «Желтой подводной лодки».
Оказалось, эта песня совсем непростая для исполнения. Но мы уже выпили довольно вина, нас было не смутить.
Она объяснила мне свою любовь к музыке.
– С ней мир становится шире, – сказала она, и ее глаза блестели, не в последнюю очередь от количества выпитого. – Порой я чувствую себя загнанной в ловушку, и когда я играю на фортепиано или пою, на какое-то время мне удается вырваться из нее. Музыка для меня – друг, который приходит на помощь в нужный момент. Почти как ты, Грейс.
А потом мы вышли прогуляться. Это была одна из тех морозных рождественских прогулок, когда улыбаешься каждому встречному незнакомцу. Ну, по крайней мере, тогда так делали. И все. Больше и рассказывать не о чем. Она вернулась в школу, проработала еще несколько месяцев, а потом пропала. Она больше не приходила ко мне в гости. Мы общались в учительской, хотя она и чувствовала себя в моем присутствии слегка неловко. Я не понимала этого. Как такая чудесная, талантливая девушка, мечтавшая петь на публике, собирать толпы, стеснялась того, что ей нужен был друг на Рождество. И однажды, возможно в последнюю нашу встречу, она подошла ко мне на парковке и тихонько сказала, со слезами на глазах:
– Спасибо. Знаешь, за Рождество…
И все. Не знаю, как еще выразить, как мало значения я этому придавала. Что особенного я сделала? Позвала знакомую в гости на Рождество много-много лет назад.
И вот спустя много-много лет я вдруг получаю это письмо. И в нем говорится, что Кристина умерла и завещала мне дом в Испании, за «давний добрый поступок». В нем также давалось понять, что я могу продать дом или сдавать его, если переезд покажется мне чересчур «непрактичным».