Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 32)
– Я в порядке.
Он нервничал. Что вполне объяснимо. Тем не менее, он как-то очень странно поглядывал в сторону коридора. И каждый раз вздрагивал, когда сверху слышался скрип половицы.
– Ты знаешь этого парня? – спросил я, делая свой осторожный ход.
Он кивнул, не глядя мне в глаза. Начал крутить в руках одну из статуэток ар-нуво. Девушку с тамбурином.
– Откуда? – спросил я. – Что ты о нем знаешь?
Он выждал паузу, прежде чем ответить, и заговорил, поворачивая статуэтку по часовой стрелке.
– Все его знают. Это Денни Харт. Редкий ушлепок.
В его голосе слышалась нарастающая злоба, подходящая, скорее, тому Джорджу, которого я видел в поле, а не нынешнему Джорджу. Но, учитывая ситуацию, его можно было понять.
Выдержав еще одну долгую паузу, он вдруг выдал:
– Он встречается с Брайони.
– Да, – ответил я. – Я в курсе. Но мне все равно непонятно. За что он тебя так?
Он открыл рот. Кажется, он не ожидал, что я знаю о твоих отношениях с этим мальчиком.
– Вы давно знаете?
– Уже какое-то время, – ответил я тихонько. – Джордж, пожалуйста, расскажи мне, за что он тебя избил.
Он снова отвернулся и уставился на статуэтку.
– Потому что я грозился кое-что рассказать Брайони. О том, что он сделал с одной девочкой из своего класса.
– С девочкой?
Он кивнул и потрогал заплывший глаз под очками.
– Элисон Уингфилд.
Знакомое имя. Я его уже слышал. Может быть, Рубен упоминал.
– Элисон Уингфилд?
– Она моя ровесница. Мой отец учил ее. Так я и узнал. Просто она рассказала обо всем только моему отцу.
Я представил мистера Уикса, этого волосатого здоровяка, которого Рубен так ненавидел, что пропускал уроки.
– О чем рассказала?
– Что он… – он убрал руку со статуэтки. – Что Денни ее изнасиловал.
– Они сообщили в полицию?
– Нет. Нет, она не хотела. Элисон. Не смогла. Даже когда…
– Когда что?
– Даже когда узнала, что беременна.
У меня подкосились ноги. Я слышал нечто невообразимое, и все равно верил каждому слову. Казалось, он говорил ту правду, которую я уже и так знал, которая таилась внутри меня, а теперь была извлечена на поверхность. Предчувствие меня не обмануло. Внутри Денни жило зло. Он был зверем. Хищником, недочеловеком, охотившимся на юных девочек, и он разрушал их жизни, удовлетворяя свои примитивные потребности.
– Так она… так она родила ребенка? – я не собирался об этом спрашивать, но само вырвалось.
– Кажется, ее родители заставили.
– Родители?
– Католики. Очень строгие католики, – и тут я вспомнил Ватикан и твои обнаженные плечи под палящим солнцем.
– И поэтому этот дикарь напал на тебя? Чтобы ты не рассказал ничего Брайони?
Джордж кивнул.
Я наклонился к нему.
– Ты должен ей сказать.
Его глаза наполнились страхом.
– Нет… Я не могу… Я…
– Не бойся, он тебя не тронет. Поверь.
Он крутил головой, в панике начиная тяжело дышать.
– Я не должен был ничего говорить, мистер Кейв.
– Нет, должен, должен был. Прошу тебя, Джордж, нужно ей все рассказать. Так надо.
Он застонал, то ли от боли, то ли от происходящего. Я встал и вышел в коридор.
– Брайони? Брайони!
Я все звал и звал тебя, мой голос был слышен на втором этаже, но ты не появлялась.
– Брайони!
Я крикнул в последний раз и так и остался в коридоре.
Звякнул дверной звонок. Я быстро вернулся в магазин.
– Джордж?
Но он, разумеется, уже ушел.
Мы ели котлеты из ягненка, а я рассказывал тебе то, что должен был рассказать. Всю эту грязную, сложную правду. Какой отец поступил бы иначе? Разумеется, ты меня не слушала. Точнее, слушала, но не так, как я ожидал. Уголок твоего рта слегка приподнялся в ухмылке, когда я рассказывал об избитом Джордже, а потом опустился, выражая ярость, пока я говорил об Элисон Уингфилд. Ты думала, я рассказываю все это, чтобы сделать тебе больно. Ты перечислила всех известных тебе диктаторов, обозвала меня всеми возможными словами. Ты оттолкнула тарелку и ушла в свою комнату, а я последовал за тобой. Ты так взбесилась и разошлась, что мне пришлось принять меры.
Я ввел новое правило, взамен всех старых. Ты не должна была нигде бывать без меня, кроме школы. На привязь, ради твоего же блага.
Ты кричала, свирепствовала, обзывала меня фашистом и психопатом, хлопнула дверью у меня перед носом. Я оставил тебя. Через час мы должны были ехать в больницу проведать Синтию после операции, так что я ушел в свою комнату и включил радионяню.
Я слышал твое разъяренное дыхание. Слышал, как ты ходишь по комнате, пытаясь совладать со злостью. Слышал, как ты падаешь на кровать. Слышал, как ты разговариваешь. Не по телефону, а сама с собой: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю…»
Я задумался, почему он не вмешивается, почему он держится в стороне от происходящего. Я про твоего брата. Мой мозг был перегружен, но перегружен сам по себе. Может, он ушел. Может, у него не осталось таких воспоминаний, которые нужно было переложить в мою голову. Может быть, я уже выполнил все задания. Но мой оптимизм был несколько преждевременным.
ИНТЕРЕСНО, как моя собственная жизнь повлияет на твою? Удалось ли мне своими действиями задать тебе какие-то границы? Не это ли делают родители? Не они ли определяют опыт, который потом унаследуют их дети? И не в этих ли установленных рамках потом существуют дети, как нога в ботинке, постепенно растягивая кожу, но так никогда и не освобождаясь полностью?
Я отвечу на этот вопрос короткой историей о первой из трех неестественных смертей. Прежде чем подойти к финалу, я должен рассказать тебе самое начало. Кратко поведать историю моей матери.
Она была шляпницей высшего класса. Владела магазином на Пикадилли. «Шляпки от Гардении». Для тебя она – просто фото в гостиной. Фотография выглядит так, словно сделана в тридцатые годы, судя по платью, но на самом деле, конечно, намного позже. Она жила прошлым, временами собственного детства, когда шляпки были на пике моды. Эта фотография о многом говорит. Эта ее маска Греты Гарбо не могла как следует спрятать находящееся за ней обеспокоенное, человечное лицо. Ее собственная мать построила бизнес в двадцатых-тридцатых, продавая шляпки-клош эмансипированным девушкам, у нее одевались мисс Симпсон и леди Маунтбеттен. Ее дочерям выпало преумножать бизнес и пополнять ассортимент шляпами типа «федора» и другими головными уборами.
Постепенно моя мать погрязла в долгах, в больших долгах, и отчаяние стало проступать под маской все сильнее. Она покончила с собой в 1960 году, проглотив целый флакон антидепрессантов. Бедная женщина была найдена в своей квартире над магазином, пускающей изо рта голубую пену на упрямые цифры в приходно-расходной книге.
Представь себе меня.
Маленький мальчик в помещении, полном шляп, зовущий на помощь. Представь его мать: она лежит на столе, но не спит; ее глаза открыты, но она не видит ни его, ни цифры в книге, над которыми она корпела все утро. Книга открыта и выполняет теперь роль бесполезной подушки, впитывая все, что вытекает из ее рта.
Услышь, как мальчик кричит всего одно слово.