Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 29)

– Нет, – ответил я. – Ты не можешь так думать. Ты так говоришь нароч…

– Однажды ты проснешься, а меня нет. Я сбегу от тебя, и ты никогда меня не найдешь.

Мы шли к парковке, а я смотрел на тебя, на твое лицо, на нахмуренные брови, портящие твою красоту, как трещина – вазу.

– Ты же не серьезно, – сказал я.

– Нет. Я серьезно. Вот увидишь. Увидишь.

И сейчас, конечно же, ты была искренней, как никогда.

Я понял, в чем была моя ошибка.

Не надо было восхищаться Диком Турпином. Я знаю, что вы с братом любили в детстве слушать мои рассказы о нем, а я очень любил рассказывать, но сейчас меня гложет сомнение, стоило ли это делать.

Дик Турпин был разбойником с большой дороги, безусловно, но он был обычным злодеем, без какого-либо героизма. Не было никакой лошади по кличке Черная Бесс, не было поездки длиной в сутки из Лондона в Йорк, не было никакого беспокойства за судьбу его жертв. Все приукрасили и окутали романтическим флером викторианские писатели. Настоящий Ричард Турпин был злобным садистом, поджаривавшим старушек в их же каминах, пока они не признавались, где лежат их деньги. Он застрелил своего лучшего друга, и вместо того, чтобы признаться в этом, отправил в тюрьму своего отца. Он был насильником и террористом, прятавшимся в пещерах и охотившимся на старых и беззащитных людей. Он был человеком, которого, несмотря на всю изворотливость, поймали на краже петуха, он хвастал и привирал о своих злодеяниях каждому, кто готов был его слушать в подземельях Йорка, а на похоронах скорбели специально нанятые им люди.

Я зря предложил вам мошенника в роли героя. Я зря во время вашего первого визита на ипподром показал, где стояла виселица, и поведал восхитившую вас историю о том, как Турпин эффектно бросился с помоста навстречу собственной смерти. Я зря разрешил тебе назвать коня его именем. Лучше бы я рассказывал вам о житие святых, которые знали, что на самом деле есть зло и насилие, но я не сделал этого. Именно я взрастил в тебе эту слепоту, неспособность распознать зло, этот недуг, которым, должен признаться, болен и я сам.

Мы с Синтией повздорили по телефону.

– Она врет мне, – сказал я ей.

– Ох, Теренс, – воскликнула она пренебрежительным тоном. – Она подросток. Она врет, как дышит, и это нормально.

– Она подвергает себя опасности, – сказал я. – Она сказала, что идет в бассейн, а сама отправилась на боксерский поединок. На бокс!

Долгий вздох.

– Ей нужна свобода, Теренс. Не души ее.

– Свобода, – ответил я. – Что теперь значит свобода? Свобода – это миф, Синтия. Есть только безопасность. Вот и все. А если я не знаю, где она, то как смогу ее защитить?

И тут она начала сердиться.

– Ты что, думаешь, я всегда знала, где находится Хелен? Конечно же нет. Она все время куда-то ходила, торчала в доме культуры, слушала музыкантов. Занималась Бог знает чем.

– Было другое время. И Хелен всегда была сильной. А Брайони такая…

– Какая «такая»?

– Такая… нежная.

Горький смешок.

– Как это по-мужски. По-отцовски.

– Ну, я мужчина, я отец, так что ничего странного. Получается, твоя позиция – какая? Позиция ничего не замечающей бабули?

– Ладно, – сказала она. – Допустим, ты прав. Допустим, она и правда нежная малышка. И допустим, она… ой!

– Синтия? – спросил я. – Что с тобой?

– Снова эта грыжа. Так о чем я?

– Допустим, она и правда нежная малышка, – напомнил я, прежде чем она успела разразиться длиннющей метафорой о коллекционировании бабочек, звучавшей как текст из печенья с предсказаниями.

Теперь была моя очередь вздыхать.

– Это из твоих книжек «Помоги себе сам»?

– Да прекрати ты, Теренс, – огрызнулась она.

– Я просто хочу, чтобы она была в безопасности, вот и все, – я говорил немного тише, слыша твои шаги наверху. – Я не хочу, чтобы она попала в беду.

– Дай ей дышать.

– Дам. Но я должен быть уверен, что она дышит нормальным воздухом. Что она не вдыхает всякие выхлопы, как, например, целуясь с Денни, потому что в перспективе ей это вылезет боком.

Она рассмеялась сквозь боль.

– Ты только послушай себя! Вред от поцелуев в перспективе! Серьезно?? Теренс, ты должен одуматься. Ты должен принять мир, в котором живешь. Темное Средневековье кончилось, чтоб ты знал. Нельзя запереть ее в башне и не выпускать до двадцати одного года.

Синтия ошибалась. Шли самые темные из времен. Спускался мрак.

– Ты такая же, как они, – сказал я.

– Они – это кто?

– Как все эти утописты. Вся эта слезливая поросль, из-за которой нас сожрут собаки.

– А что ты предлагаешь? Свить вокруг нее кокон и не сводить с нее глаз? – она успокоилась. – Слушай, ты просто должен ей позволить самой пережить все это. Ты должен позволить ей… быть.

И тогда я осознал свое одиночество. Синтия была моим союзником, но в этой войне она не пойдет со мной.

– Ладно, Синтия. Хорошо. Мне пора.

– Да, хорошо. До свидания. И не делай глупостей.

– Не буду. До свидания.

– Пока.

Я так и стоял там, слушая бесконечный гудок отбоя, и постепенно моя задача становилась мне все яснее.

Когда я сказал Джорджу, как мне жаль, что с его отцом такое случилось, он кивнул и зажмурился так, словно у его лица летала оса.

Мне казалось, что он очень многое держит в себе. Это меня восхищало. Именно так мы и растем над собой, не правда ли? Изо всех сил держа закрытыми двери, за которыми прячутся наши эмоции, что очень по-британски.

Я поручил ему привести в порядок низенький комод, починить рейки выдвижных ящиков. Он закончил к обеду, и я отправил его на новое задание.

Дай-ка подумать. Было, наверное, десять минут второго, когда он, запыхавшись, ввалился в магазин, с едой и полировочным воском. Сперва он молчал. Я уже успел два раза откусить сэндвич, как вдруг он заговорил.

– Я сейчас видел Брайони, – сказал он.

Он сказал это таким беззаботным тоном, что я сперва не придал этому значения. Я кивнул и откусил еще кусок, будто бы он говорил о погоде. А потом до меня дошло.

– Прости, что?

Он проглотил еду и поправил съехавшие очки.

– Брайони. Я ее только что видел.

– Нет, Джордж. Ты наверняка ошибся, она же в школе, – ответил я. – И обедает она там же.

Он пожал плечами и уставился на одну из фигурок. На Девушку с тамбурином.

– Наверное, показалось. Но это, вроде, была она. Я позвал, она обернулась, но не остановилась. Шла с таким видом, будто ее лучше не трогать.

– Одна?

– Да, – ответил он, снова поправляя очки.

– Где? Где ты ее видел?

– Она шла по Маунт, – сказал он. – В сторону…

– Школы?