Мэтт Хейг – Семья Рэдли (страница 20)

Он выходит из дома.

— Но… — робко возражает Питер, понимая, что уже слишком поздно.

Дверь закрывается. Питер расстроенно смотрит на нее и вспоминает, что так было всегда. Уилл неизменно был на шаг впереди. Он поворачивается к картине, о которой говорил брат. Напряженно вглядывается в расплывчатое зеленое облако листвы и красные точки яблок.

Он не согласен с Уиллом. Питер считает, что жена со временем отточила свое мастерство, ее стиль стал более тонким, более сдержанным. Ему очень нравится забор на переднем плане, прямые коричневые мазки, перекликающиеся со стволом дерева. Сейчас заборы играют большую роль в ее творчестве, и однажды он поинтересовался, что они символизируют. Защищают или ограничивают? Хелен не ответила. Видно, и сама не знала. Она, наверное, подумала, что он ее подкалывает, и, возможно, так оно и было, но в любом случае он вовсе не намеревался критиковать ее искусство. Даже уговорил ее выставить картины в кофейне в Тёрске, и очень удивлялся, когда никто ничего не купил. (Питер потом объяснял Хелен, что она пыталась продать их слишком дешево. Более высокая цена непременно привлекла бы покупателей, особенно учитывая, что Тёрск — отнюдь не центр мирового искусства.)

— Что он сказал? — Полный тревоги и нетерпения голос Хелен выводит его из задумчивости.

— Не стал меня слушать. Просто вышел.

Хелен выглядит скорее расстроенной, нежели сердитой.

— Питер, он должен уехать.

Он кивает, думая, как же этого добиться и почему Хелен считает это самой серьезной проблемой из всего, с чем им придется столкнуться в ближайшие дни. Серьезнее, чем исчезновение мальчишки, чем соседские сплетни, чем полиция.

Хелен стоит рядом, всего в метре от него, не дальше, но с тем же успехом она могла бы маячить на горизонте. Питер собирается положить руку ей на плечо и подбодрить, но не успевает — она разворачивается и уходит на кухню загружать посудомоечную машину.

Тантрическая диаграмма правой ступни

У соседей Рэдли, в доме номер девятнадцать по Орчард-лейн, все тихо.

Лорна Фелт лежит в постели рядом с мужем, у нее легкое похмелье, но она расслаблена и думает о том, каким напуганным выглядел вчера Питер, когда она скромно дотронулась до него под столом. Она любуется картиной, висящей на противоположной стене. Это тантрическая диаграмма правой ступни — копия классической индусской янтры восемнадцатого века, карта всей внутренней структуры и энергетических точек стопы, которую она купила на интернет-аукционе.

Марк, разумеется, не хотел, чтобы она вешала свое приобретение на стену. Впрочем, и против того, чтобы ее клиенты снимали носки у них в гостиной, он тоже всегда возражал.

Сейчас Марк просыпается, и Лорна прижимается к нему.

— Доброе утро, — игриво шепчет она ему на ушко.

— О, доброе утро, — отвечает он холодно, как будто приветствует почтальона.

Лорну это не останавливает, она просовывает руку ему под майку и ласкает его легким как перышко прикосновением. Затем ее пальцы спускаются ниже, расстегивают пуговицы на его шортах и поглаживают вялый пенис так нежно, словно это домашний мышонок. Эта мягкая, осторожная прелюдия срабатывает — Марк возбуждается, и дело быстро доходит до секса. Но сам процесс, как обычно, разочаровывает Лорну. Прямой, без отклонений маршрут из пункта А в пункт Б, в то время как ей требуется хоть немного алфавитного разнообразия.

Зажмурившись в момент оргазма, Марк почему-то живо представляет себе родительский диван, купленный в рассрочку в день свадьбы принца Чарльза и Дианы, вроде как в честь торжественного события. Ему вспоминается, как диван целый год простоял накрытый целлофаном, чтобы кто-нибудь, расслабившись, не пролил чай на обивку. («Учись уважать вещи, Марк. Знаешь, сколько он стоит?»)

Супруги лежат рядом, но каждый погружен в собственные мысли. Лорна про себя отмечает, что ей хочется продолжения.

— Жаль, что мы не можем остаться в спальне до вечера, — неискренне говорит Марк, отдышавшись. На самом деле он не валялся в постели днем лет с восемнадцати.

— Ну, мы могли бы хоть немножко времени проводить вместе, а?

Марк со вздохом качает головой:

— Мне надо… у меня дела… арендатор этот придурочный…

Он вылезает из постели и направляется в ванную, рука Лорны остается там, где лежал муж, ощущая ненужное тепло, оставшееся от его тела.

Слушая, как он шумно мочится в унитаз, Лорна решает позвонить в клинику и записаться на прием к Питеру (непременно к Питеру). Очень даже может быть, что именно сегодня она наберется смелости предложить доктору Рэдли то, что собиралась предложить еще с тех пор, как поймала на себе его напряженный, жадный взгляд, когда они приглашали соседей на барбекю в прошлом году.

Она берет телефон, но, не успев набрать номер, слышит голос Тоби и не вешает трубку. Лорна и раньше не раз подслушивала его разговоры, выискивая доказательства тому, что пасынок ее ненавидит. Ну почему Марк никогда не поддерживает ее в вопросах, касающихся Тоби? Почему он не желает видеть, как глубоко мальчишка ее презирает? Почему не послушал ее и не перевел его в школу Стейнера в Йорке? «Ага, чтоб он, когда вырастет, стал безработным клоуном?» — оборвал тот разговор Марк.

— Здравствуйте, миссис Харпер, а Стюарт дома? — Вежливый тон меняет голос Тоби почти до неузнаваемости.

Миссис Харпер зовет сына:

— Стюарт! Стюарт! Стюарт? — Последний раз она выкрикивает его имя так громко, что Лорне приходится отодвинуть трубку подальше от уха. — Вставай, соня! Тебе Тоби звонит.

Но Стюарта Харпера они так и не услышат.

Новый прикид

Ева лежит в кровати в мешковатой футболке, которая была на ней два года назад, в ту ночь, когда пропала мама. Если бы не это, она бы ее давно выбросила, потому что футболка вылиняла и вокруг горловины образовалось много дырок, там, где Ева стискивала ее зубами. К тому же на ней изображена группа, которую она больше не слушает.

Выбросить эту футболку означало бы сжечь еще один мост между Временем До и Временем После, а с тех пор, как они переехали сюда, мостов и без того осталось совсем мало.

Новая квартира так не похожа на их бывший дом в Сейле. Во-первых, это был дом, а не квартирка для пенсионеров. У дома была душа, и каждый уголок каждой комнаты хранил воспоминания о маме. А эти убогие стены современного кирпичного здания пробуждают иную печаль, холодную, — такая печаль водится в домах престарелых.

Разумеется, частично она понимала причины. Понимала, что после того, как отца уволили по сокращению, они больше не могли выплачивать ипотеку. И все-таки. Зачем было перебираться в другое графство? Зачем было переезжать через Пеннинские горы, чуть не за сотню километров от той кухни, где они с мамой танцевали под старые песни по радио?

Зачем было оставлять старую кровать, сидя на которой мама рассказывала Еве о тех стихах и романах, что она проходила в университете, или расспрашивала ее о школе, друзьях и ухажерах?

Ева закрывает глаза и вспоминает маму, ее короткую стрижку и добрую улыбку, которую она всегда принимала как нечто само собой разумеющееся. Тут в комнату заходит отец и нарушает течение ее мыслей, сообщая, что не разрешает ей покидать квартиру все выходные.

— Что?! — Ее хриплый голос выдает похмелье.

— Извини, Ева. Только в эти выходные. Ты не должна выходить из дому.

Он даже еще не снял пальто, а лицо непреклонное, как блокпост на дороге.

— Почему?

В последнее время она только этот вопрос и задает, и всегда, как и сейчас, он остается без вразумительного ответа.

— Ева, пожалуйста, никуда не ходи. Прошу тебя, это очень важно.

Вот и все. Не добавив ни слова, он выходит из комнаты.

Примерно через минуту на столе начинает вибрировать ее мобильник. Ева выключила звук, дабы уменьшить вероятность, что отец услышит звонок и станет подслушивать.

На экранчике высвечивается имя «Клара». Ева встает с постели, закрывает дверь, включает радио и только потом отвечает.

Взяв наконец трубку, она замечает, что у подруги как-то изменился голос. Кроткие самоуничижительные интонации уступили место спокойной уверенности.

— Ну что, сеньорита, пойдем сегодня по магазинам?

— Не могу, — отвечает Ева. — Мне нельзя выходить.

— Нельзя? Тебе семнадцать лет. Он не может запереть тебя в четырех стенах. Это незаконно.

— А он вот запер. Он действует вне закона. Да и все равно у меня нет денег.

— Ничего страшного. Я за все заплачу.

— Не могу. Из-за отца. Серьезно.

— Ты же не его собственность.

Это заявление настолько не в духе Клары, что Ева на миг даже начинает сомневаться, со своей ли подругой она разговаривает.

— Ты сегодня какая-то другая.

— Да, — отвечает самодовольный голос в трубке. — Мне сегодня лучше. Но мне позарез нужен новый прикид.

— Что? Ты больше не блюешь?

— Нет. Все прошло. Папа сказал, это был вирус. Типа воздушно-капельным путем заразилась.

— Ой, извини, кто-то в дверь стучит, — говорит Ева.

— Знаю. Слышала.

— Что?.. Как? Я сама только что услышала… Короче, я пошла. Папа не открывает.

— Ладно, — отвечает Клара. — Я тогда зайду.

— Не надо, думаю, это не…