Мэтт Хейг – Полночный поезд (страница 5)

– Ну, это будет зависеть.

– От чего?

– От того, насколько райской тебе кажется идея снова встретиться с людьми.

– Хочешь сказать, я увижусь там с Мэгги?

– Когда она умрет – да. Да, увидишься. И с другими тоже. С теми, которых ты знал при жизни. С твоим братом Даги, например…

Он недоверчиво покачал головой.

– На самом деле, – уточнила Агнес, – в вечности ты видишь того, кого хочешь. Ты свободен. И счастлив – по крайней мере, можешь стать… И т. д., и т. п.

– Могу стать?

– Да. Счастье зависит от того, какой ты видишь жизнь. В этом и есть смысл поезда. Он должен помочь тебе понять твою жизнь… по-настоящему осознать, какой она была. А теперь – момент истины, старина. Билет, пожалуйста.

Он огляделся и заметил, что вокзал на самом деле вовсе не был вокзалом. Он ограничивался одной платформой едва ли длиннее поезда. Мощеная дорожка заканчивалась неровной линией, как оторванный клочок бумаги, а дальше – ничего.

Все это место казалось зависнувшим в космосе.

Идти было в буквальном смысле некуда.

Поэтому, недолго поколебавшись, Уилбур подошел к Агнес и протянул ей билет. И с чувством тревоги ступил на борт.

Желтое небо

Конструкция была старомодной. Вместо рядов сидений в вагоне тянулись друг напротив друга две длинные мягкие скамейки. Они были обиты изумрудно-зеленым бархатом. Деревянный лакированный пол. Вокруг окон стены отделаны темным деревом.

Поезд тронулся. Сначала он ехал плавно, а Уилбур стоял неподвижно и глядел в окно.

Вывеска «Уилбур» исчезла из виду.

– Поехали, – улыбнулась Агнес.

Он с опаской ждал, что произойдет, когда поезд покинет платформу и двинется в никуда.

А произошло то, что он погрузился в какую-то взвихряющуюся темноту, где редкие лучи света пронизывали черноту, словно ворсинки ваты.

Затем Уилбур заметил свое отражение.

Это был шок.

Он действительно снова молод. Лицо гладкое, не считая широких бакенбардов. Волосы до плеч. И каштановые, а не седые. И локоны снова упругие, как раньше. У него была хорошая осанка. Он выглядел так же, как в 1974. Здоровым, чуть хипповым. В то время ему не нравилась собственная внешность, но теперь-то он понял, что был очень даже ничего. Он выпрямился.

– Стоять, – пробормотал он, когда поезд несколько секунд довольно сильно трясло, от чего он плюхнулся на скамейку.

– Ты в том возрасте, в котором оказался ближе всего к своему истинному «я», – сказала Агнес. – Это такая маленькая фишка у ду́хов, и довольно симпатичная, как мне кажется. Вот такая я сентиментальная.

Уилбур окинул взглядом свои рубашку с короткими рукавами и расклешенные джинсы. Он помнил их по фотографиям.

– Венеция, – произнес он. Его первая поездка за границу. – Мне столько же лет, сколько было во время медового месяца. Двадцать девять.

– Да, значит, именно тогда ты был, ну, наиболее собой.

Он снова повернулся к окну. Это было все равно что смотреть на необычную импрессионистскую картину.

Жутковато-желтое, почти болезненное небо. На заднем плане – расфокусированное размытое пятно из людей и предметов. Но вещи на переднем плане были немного четче.

Слегка подвижные здания раскачивались, больше напоминая лодки в море, чем прочно прикрепленные к земле сооружения.

– И где же мы? Куда едет этот поезд?

– Не куда, Уилбур, – сказала она, безрадостно усмехнувшись. – Когда?

Истинное «я»

То была не ночь и не день, и не что-то между.

Небо, как вскоре осознал Уилбур, было подобно самой памяти. Оно могло вместить все сразу.

Военный самолет накренился под опасным углом.

– Это самолет твоего отца… На нем он пытался пролететь под вражеским огнем.

Уилбур посмотрел на старый «харрикейн»[8].

– Что? Откуда ты это знаешь?

– Я же тебе говорила: я – вселенная. Не хочу показаться нескромной, но я знаю все твое прошлое, включая то, которое еще не успело им стать… И то, что мы видим сейчас, – это воспоминания, которые ты не прожил, но которые существуют внутри тебя, факты, глубоко засевшие в тебе еще до того, как ты их услышал.

Самолет взорвался в небе и исчез. Уилбур искал его, но тщетно, и почувствовал его отсутствие, словно возродившуюся скорбь. Он представлял себе случившееся тысячу раз, в детстве проводил бесчисленные часы, глядя на облака, размышляя, гадая, о чем думал отец в последние минуты. Это было так странно – оплакивать того, кого он даже не знал. Человека, героически погибшего за несколько месяцев до рождения Уилбура. Видеть рябь на пруду, но не видеть булыжник, который вызвал ее. И еще страннее сейчас видеть, насколько мгновенной была смерть отца, учитывая, как долго он думал о ней.

Он почувствовал, что паника сдавливает грудь. Всепоглощающая, душащая, как будто это случилось только что.

Он рефлекторно зажмурился.

Агнес заговорила:

– Это тяжело переварить, безусловно. Я понимаю. Но ты должен смотреть в окно при любой возможности. Не хочется быть занудой, но весь смысл жизни, которая проносится перед глазами, в том, чтобы увидеть ее.

И Уилбур заставил себя смотреть.

Снаружи картинка становилась немного реальнее. Вырисовывались очертания города. Низкие крыши домов, плотно прижатых друг к другу. Вдали – шпиль. Часовая башня ратуши. Уилбур отметил, что пейзаж больше не колышется.

И тут, с механическим вздохом и хрипом, поезд остановился.

– Что дальше? – спросил Уилбур, а его сердце продолжало бешено колотиться от того, что он стал свидетелем смерти своего отца в небе.

– Ты сойдешь с поезда. А потом, когда снова услышишь его, сядешь обратно. Все очень просто.

За окном он увидел разрушенную стену и груду обломков. Сначала он больше ничего не видел.

Агнес улыбнулась, как встревоженная родительница у школьных ворот.

– Вперед, старина. Твое прошлое ждет. Но пообещай мне одно: ты вернешься в поезд, когда он прибудет. Обещаешь?

У Уилбура не было причин не возвращаться в поезд. В конце концов, он не хотел пропустить вечность.

– Обещаю.

И затем он подошел к двери в передней части вагона, готовый сойти.

Путешественник во времени

Он открыл дверцу вагона.

Теперь он оказался там, где было довольно светло.

Солнечный свет и красивые, похожие на вату облака. Он огляделся и увидел обломки. Акры пыли и кирпичей. Фрагменты стен, как потерянные кусочки гигантского пазла.

На одной стене висело рекламное объявление, почти целое. Старомодный плакат: замысловатое изображение лебедя, стоящего на коробке спичек.

Все было смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда, пока не увидел ряд викторианских домов.

Он узнал улицу. Это Глоссоп-роуд. В его родном городе. В Шеффилде.

Он снова оказался на той улице на севере Англии, которую знал с детства. На той, которую бомбили немцы в начале войны и которая даже спустя годы походила на пустырь.