Мэтт Хейг – Полночная библиотека (страница 3)

– Ничего подобного.

Он был прав. Внутри нее зрела душевная тошнота. Разум выворачивало наизнанку. Она улыбнулась еще шире.

– В смысле, мне нравится работа. То есть я всем довольна. Нил, мне нужна эта работа.

– Ты хороший человек. Ты беспокоишься о мире. О бездомных, об экологии.

– Мне нужна работа.

Он вернулся в позу Конфуция.

– Тебе нужна свобода.

– Я не хочу свободы.

– Здесь не благотворительная организация. Хотя, должен признать, магазин быстро становится таковой.

– Слушай, Нил, все из-за того, что я сказала на прошлой неделе? Что тебе нужно идти в ногу со временем? У меня есть идеи, как привлечь молодежь…

– Нет, – ответил он обиженно. – Здесь продаются только гитары. «Теория струн», понимаешь? Я разнообразил ассортимент. Все работало. Но когда дела не идут в гору, я не могу платить тебе за то, чтобы ты отваживала покупателей таким выражением лица, будто на дворе вечная непогода.

– Что?

– К сожалению, Нора, – он замолчал ненадолго, и этого времени хватило бы, чтобы занести над головой топор, – мне придется тебя отпустить.

Жить – значит страдать

За девять часов до того, как Нора решила умереть, она бесцельно бродила по Бедфорду. Город был конвейером отчаяния. Выложенный галькой спортивный центр, где когда-то еще живой отец смотрел, как она переплывает бассейн, мексиканский ресторан, куда она водила Дэна есть фахитос[9], больница, где лечилась мама.

Дэн ей вчера написал.

«Нора, я скучаю по твоему голосу. Мы можем поговорить? Обнимаю, Д.».

Она ответила, что безумно занята (два раза «ха»). И все же было невозможно ответить что-либо еще. Не потому, что она ничего к нему не чувствовала, как раз наоборот. Она не могла позволить себе вновь причинить ему боль. Она разрушила его жизнь. «Моя жизнь – хаос», – писал он ей в пьяном угаре вскоре после отмененной ею за два дня до торжества свадьбы.

Вселенная стремится к хаосу и энтропии. Это закон термодинамики. Может, это и основа существования.

Теряешь работу, потом случается еще какая-то дрянь.

В деревьях шептал ветер.

Начался дождь.

Она направилась к газетному киоску с глубоким – и, как выяснилось, верным – предчувствием, что дальше будет только хуже.

Двери

За восемь часов до того, как Нора решила умереть, она вошла в газетный киоск.

– Прячетесь от дождя? – спросила женщина за прилавком.

– Да, – Нора не подняла головы.

Отчаяние росло в ней, его бремя она уже не могла выносить.

На полке стоял National Geographic. Она уставилась на обложку журнала – изображение черной дыры – и поняла, что сама была ею. Черной дырой. Умирающей звездой, сжимающейся до полного исчезновения.

Папа выписывал этот журнал. Она помнила, как ее заворожила статья про Шпицберген, норвежский архипелаг в Северном Ледовитом океане. Нора никогда прежде не видела места, которое выглядело бы таким далеким. Она прочитала про ученых, исследовавших ледники, замерзшие фьорды и смешных птиц – тупиков. Затем, подзуживаемая миссис Элм, она решила, что хочет стать гляциологом.

Нора заметила неряшливую сгорбленную фигуру друга своего брата и участника их группы Рави возле музыкальных журналов – он был погружен в чтение статьи. Она стояла там чуть дольше положенного, поэтому, уже уходя, услышала, как он сказал:

– Нора?

– Рави, привет. Я слышала, Джо вчера был в Бедфорде?

Небольшой кивок.

– Да.

– И он, э-э-э… и ты его видел?

– Вообще-то да.

Молчание, отозвавшееся в Норе болью.

– Он не предупредил меня, что приедет.

– Просто проезжал мимо.

– Как он?

Рави замолчал. Когда-то он нравился Норе и был верным другом ее брату. Но, как и с Джо, между ними ощущался холодок. Они расстались не лучшим образом. (Он бросил на пол барабанные палочки во время репетиции и ушел, когда Нора сказала ему, что покидает группу.)

– Думаю, у него депрессия.

Норе стало еще тяжелей на душе от мысли, что ее брату так же плохо, как и ей.

– Он не в себе, – продолжил Рави с яростью в голосе. – Собирается съехать из своей коробки в Шепердс-Буш. А все из-за того, что не может быть первым гитаристом в успешной рок-группе. Напомню, у меня тоже нет денег. Вечера в пабах не сильно окупаются. Даже если соглашаешься мыть туалеты. Ты когда-нибудь мыла туалеты в пабе, Нора?

– У меня сейчас тоже дерьмовый период, если мы играем в олимпиаду по несчастьям.

Рави засмеялся и закашлялся. Его лицо сразу обрело резкость.

– Какая жалость, какая жалость. Сыграю тебе печальную мелодию.

Она была не в духе.

– Это из-за «Лабиринтов»? Не забыл?

– Для меня они много значили. И для твоего брата. Для всех нас. У нас был контракт с Universal. Прямо. В наших. Руках. Альбом, синглы, тур, промо. Мы могли быть сейчас как Coldplay[10].

– Ты ненавидишь Coldplay.

– Не в этом дело. Мы могли жить в Малибу. А вместо этого – Бедфорд. Так что нет, твой брат не готов тебя видеть.

– У меня были панические атаки. Я бы все равно в итоге всех подвела. Я сказала компании, чтобы они взяли вас без меня. Я соглашалась писать песни. Я не виновата, что была обручена. Я была с Дэном. Мне пришлось выбирать.

– Ну конечно. И как у вас все сложилось?

– Рави, это нечестно.

– Нечестно. Слово-то какое.

Женщина за прилавком разинула рот от любопытства.

– Группы не живут долго. Мы стали бы метеоритным дождем. Закончились бы, едва начавшись.

– Метеоритные дожди чертовски красивы.

– Брось. Ты ведь еще с Эллой, верно?

– Я мог быть с Эллой и играть в успешной группе, с деньгами. У нас был этот шанс. Прямо тут, – он указал на свою раскрытую ладонь. – У нас песни были огонь.

Нора ненавидела себя за то, что поправила про себя «у нас» на «у меня».

– Не думаю, что ты боялась сцены. Или свадьбы. Думаю, твоя проблема в том, что ты боишься жизни.

Это было больно. Слова выбили из нее воздух.