Мэт Осман – Призрачный театр (страница 55)

Однажды на выступлении Шэй вдруг осознала, что не в силах больше слушать о потерях, голоде и страхах, поэтому пела безостановочно целый час. Одну песню с повторявшимися вновь и вновь словами, но зрители взирали на нее в немом восторге. Они слышали в ее пении то, что она не могла.

А как-то днем реку перекрыло упавшее дерево, и Джаггер на часок оставил ее на барке. Мужчины расчищали путь, а Шэй лежала на спине под обрамлявшими небо деревьями, не видя ни людей, ни лодок – только небеса и птиц, писавших свои послания в вышине. Дрозды рассказывали возмутительные истории, а голуби сварливо пререкались. Незамысловатую речь цапли заглушали болтливые гуси. А потом – как удар молнии – сокол схватил голубя прямо в воздухе. Белая вспышка, шквал перьев – и добыча исчезла. Радость прорвалась сквозь ее черное ледяное оцепенение. Должно быть, это Девана, она не видела своих отметин, но только городская птица, привыкшая к насилию и изобилию дичи, могла убить с такой экстравагантностью. Шэй, забравшись на крышу камбуза, следила за стремительным кружением этого сокола. Только тогда она заметила в птице нечто странное. От Деваны исходило призрачное свечение – гибельный цвет, фосфоресцирующий свет гнилушек на пне, – оно выделяло ее на фоне сумерек. Шэй прищурилась и попыталась встретиться с ней взглядом даже на такой большой высоте.

И в тот же миг словно повернулись какие-то песочные часы, и сам мир перевернулся. Шэй вознеслась к водянистым небесам и неотрывно смотрела вниз в воздушную бездну. Ветер покачивал ее крылья, и она смеялась над медлительностью нижнего мира. Его нелепой задумчивостью. Она парила, кружила, резко разворачивалась и ускорялась, словно могла править самими ветрами. Обернувшись легкими перышками, она копьем устремилась вниз к палубе главной барки. Обрушившийся на нее ветер придал ей форму летящей вниз стрелы, вниз к дверце клетки, открытой как любовные объятия, и через мгновение…

Она вернулась обратно на влажную солому с кроличьими костями и с поднявшейся к горлу черной желчью, а небо снова стало неведомым миром. Но какие-то чары рассеялись.

Она не видела Девану с тех пор, как ее взяли в плен. Поэтому сомневалась, что соколиха следовала за ней. Но нет, раз Девана появилась рядом, значит, и труппа Блэкфрайерса тоже где-то поблизости. И если именно фосфором подсветили ее крылья, то это означало, что и Алюэтта следила за ней. Алюэтта, Трасселл и Бланк. И, несмотря ни на что, надеялась на чудо, что Бесподобный тоже с ними.

Час за часом она лежала без сна, видя свое положение по-новому, глазами хищной птицы, и к рассвету Шэй поняла, как сбежит из Кокейна.

Во сне с Шэй разговаривала Девана. Не скрипучим криком, каким она пользуется, чтобы напугать добычу, а девичьим голосом. Мягким и полным, словно оперение на скоколиной груди. Полным воркующего трепета. И тот голос говорил, что Шэй стала добычей. Он шептал, что она ослабела. Спрашивал, сколько ночей Шэй провела, жалея себя.

Шэй попыталась ответить, но Девана взмахнула крыльями в возмущенном упреке: «Молчи, девочка».

Девана говорила, что у этих людей хрупкие кости и тонкие шеи. И что у всех них есть слабые места, их только надо найти, и тогда они будут истекать кровью, пока не умрут. Все, что тебе нужно, – это их страх, заключила Девана.

Еще во сне Шэй начала затачивать ногти о рейки клетки: вжик, вжик…

Девана, страстно вздыхая, по-дружески нашептывала ей: либо ты охотник, либо охотятся на тебя; не бывает сторонних наблюдателей.

Не открывая глаз, Шэй спрятала руки за спиной и снисходительно улыбнулась. Она готова…

Валентин сидел на страже, и она позволила ему рассказывать свои истории, дожидаясь, когда вся команда успокоится и заснет. Лишь ночью в полной тишине она сама задала вопрос:

– Не мог бы ты принести мне немного мяса?

– Тебе нельзя мясо, извини, – ответил он, – у тебя особое меню, – однако в его голосе сквозило сомнение. Шэй, опустив голову, готовилась к следующей сцене. Бесподобный однажды научил ее, как использовать луковый сок – вполне достаточно пропитать им край одежды, чтобы вызвать слезы. А когда она спросила, почему она просто не может вспомнить нечто печальное – одно воспоминание о матери могло заставить ее рыдать, – он улыбнулся и сказал: «Ах, но ты же должна быть в состоянии так же быстро прекратить плакать». Неважно, на барке достаточно темно, чтобы она просто изобразила плач. Ее плечи задрожали, когда она, всхлипнув, сказала:

– Каждый день ты даешь мне только черную отраву, а потом смотришь и смеешься.

Его лица она не видела, но услышала беспокойство в его голосе:

– Никто не смеется, тем более я. От такой похлебки, ну, тебе же самой лучше, я уверен.

– Откуда ты знаешь, что мне лучше, если никто из вас не ест ее? – Она решила нащупать его слабое место. – Мне не позволено даже пробовать домашнюю пищу и воспоминать о моей семье, – она бросилась на пол, – никогда, никакого ощущения до доброжелательности. Вот что ты ел сегодня?

– Гусятину, – прошептал он.

Тогда не было смысла просить объедки. Она изобразила горькие рыдания.

– Но там еще кролик остался, – добавил он, – со вчерашнего дня.

Он явно боялся, и она не посмела пока давить на него слишком сильно.

– Я понимаю, что это опасно для тебя, – сказала она, – но мне больше некого попросить. Никто здесь не знает меня так близко, как ты, – именно для такого момента она сохранила одну историю: – Когда я была маленькой, то охотилась на кроликов с соколом. В восточных болотах, там, где небо и земля сливались воедино. В том огромном мире нас было только двое маленьких птенцов, и я могла отпустить ту птицу и наблюдать, как она поднимается в небо, уменьшаясь, и тогда я оставалась… почти… одна. Моя соколиха умела падать, как камень, и я падала вместе с ней, отрываясь от нее в полете… – она выдержала трагическую паузу. – Нужно только давать птице попробовать то, что они ловят. Тогда соколиха никогда не узнает, что не нуждается в тебе. Я всегда делилась с ней добычей; немного для нее, немного для себя. Даже птица в клетке заслуживает поощрения.

Когда он вернулся, то принес завернутый в платок кусок мяса, и Шэй с легким чувством вины почувствовала вкус власти. Простыми словами она заставила кого-то сделать то, что ей хотелось. Но парень не сразу передал сверток. Сначала он подсел поближе, сбоку от клетки. Молча взял ее за руку. И сунул ее в свои штаны, где уже отвердела его восставшая плоть. И лишь потом просунул в клетку завернутое в платок угощение и сказал:

– Расскажи мне еще о том соколе.

Позже, покончив с его желаниями, Шэй разделила мясо на две части. Она съела свою долю без удовольствия, а вторую половину положила на крышу клетки. Если она сможет поддерживать связь с Деваной, то птица сыграет роль указателя ее местоположения. Бесподобный сможет узнать Девану, она не сомневалась. Труппа частенько собиралась по утрам на крыше театра, где Девана надменным стражем парила над их головами, и Шэй всегда поясняла им, чем отличается ее стиль полета. В ожидании Деваны она упорно бодрствовала, но все вокруг точно сговорилось усыпить ее; легкое покачивание лодки и теплый ночной воздух убаюкивали как в колыбели. Пробудившись, она обнаружила, что оставленное мясо привлекло только мух.

На той неделе Валентин каждую ночь повторял их жалкую сделку. Шэй бездумно удовлетворяла его, а потом оставляла половину мяса на крыше клетки. Никаких признаков Деваны. Однажды, правда, обнаглевшая водяная крыса, подергивая носом, взбежала по рейкам наверх и одним махом проглотила угощение.

Они выступали где-то на окраине Колчестера. Или, может, это произошло в Сент-Олбансе. Из-за черной похлебки дни Шэй так давно сливались друг с другом, что она понятия не имела, долго ли живет в плену. Но, где бы они ни выступали, то местечко уже было достаточно близко к Лондону, и она могла бы поклясться, что уловила запах столичного дыма. Собравшаяся на ее представление толпа зрителей могла бы заполнить десяток залов театра Блэкфрайерс, и от них, точно жар, исходили волны нищеты и нужды. Их вопросы заставили ее задуматься о множестве потерянных сыновей. Она представляла, как они умирали в чужой земле; сотню дней добирались туда и через несколько мгновений умирали. Она видела, как нищие парни просили подаяния на улицах Лондона, как темные личности уводили в темные комнаты девушек, выходивших оттуда с погасшими, как свечи, глазами. Все эти провинциальные городки испытывали жуткие потери. Она приобщилась к их страданиям, позволив им смешаться с собственными душевными страданиями. Она пела колыбельные и детские песни, щебетала и ухала совой, продолжала говорить снова и снова: «Он вернется, она здорова и любима». А когда уже собственная ложь становилась невыносимой, то ее вдруг захлестывала таинственная волна, и она поднималась в трансе, пела и кричала, но потом начисто обо всем забывала.

В сумеречном, отраженном от воды свете Валентин лежал, обнажившись, как кролик, готовый к котлу. Шэй стала настолько искусной, что ему хватило двух десятков поглаживаний для удовлетворения пылавшей страсти, а Шэй спокойно наблюдала за небесами. Потом, вытершись, он вытащил из сумки очередной сверток.

– Сегодня угощение от жареной свиньи, – полупрозрачный пакет пропитался жиром, и от него исходил такой аппетитный аромат, что Шэй испугалась, не разбудит ли он остальную команду.