Мэт Осман – Призрачный театр (страница 28)

Лабиринт ночи. Еще две таверны. Разные залы тонули в том же море шума, отставшие заблудились по пути. Тихие улицы, а затем нестройный многоголосый хор за закрытыми дверями в притонах, известных только Бесподобному. Их пригласили на карточную игру в пекарне, разжигавшей печи для утренней выпечки, и Бесподобный проиграл приличную сумму монет двум джентльменам из трущоб, однако они тут же все вернули за его пародийное изображение королевы. На прощальной вечеринке на каком-то корабле, по случаю утреннего отправления в море, напивались напоследок чисто выбритые юные моряки в грубых, но чистых белых робах. Они пили с угрюмой целеустремленностью, неумело делали друг другу татуировки, оставляли завещания, и снова пили, так умоляя Шэй о поцелуях и ласках, что она не могла отказать им, таким юным и исполненным радужных надежд. Она отплясывала с ними, не обращая внимания на демонстрацию прижимавшейся к ней восставшей подростковой плоти, пресекала только происки самых пронырливых и наглых рук. И Бесподобного закрутила эта ночь, бросив в центр людского водоворота. Порой теряя его из виду, Шэй просто смотрела за кружением толпы, дожидаясь, когда его кудрявая голова промелькнет в ее центре. Она знала, что, когда рассвет сотрет с этой сцены призрачный глянец, она будет, ослабев, кружиться, оказавшись в его келье, в его объятиях, ее лицо уткнется в его локоны, сами подобные миниатюрному вихрю, и тогда они двое станут центром города, и все будет, замедляясь, вращаться вокруг них.

Такая ночь могла бы стать идеальной для одного из тех поучительных рассказов старших авискультан о распущенности лондонской жизни, которым Шэй внимала в детстве вместе с другими подростками, охваченная страхом (и тайным восторгом). Вечер самозабвенного пьянства, непристойных песен, будивших законопослушных граждан после давно минувшего комендантского часа, вечер безмерного ликующего празднования. Пролитые вина и брошенная еда. Безрассудные пари и курение дешевого табака. Но на самом деле, кружась в глубинах этого ночного водоворота, Шэй внезапно поняла всю его восхитительную невинность, всего лишь незатейливые бурные излияния оживленных детей, впервые обретших свои голоса и шанс свободно пользоваться ими. Но вот, когда даже самые выносливые гуляки начали падать, пятеро актеров нового театра и остатки их страстных последователей во главе с Бесподобным потащились обратно к Темзе.

– Нас ждет последний, финальный, я обещаю… – воскликнул он, – главный глоток этой великолепной ночи!

Теплая прель экзотических растений и пылающие жаровни на борту корабля Бланка придавали всему действу тропический дух, несмотря на то что дыхание мальчиков клубилось холодными облачками. Парни выкатили из трюма позеленевшую бочку, и Шэй, хотя впервые так много выпила, стояла в очереди, смеясь вместе с остальными, ради возможности лечь на спину и сделать огромный глоток, припав к хлещущей из бочки струе. А как только рассветная корона позолотила горизонт, то подобно первым проявлениям похмелья над рекой начал раскатываться туман. Он поднимался медленно вязким влажным маревом, с такой спокойной своевременностью, как будто Бесподобный как-то умудрился подготовить начало этой природной сцены. (Мог ли он это сделать? Шэй вообразила, что он каким-то таинственным образом сотворил чудесное совпадение небрежной сценической ремаркой: «Слева на сцену входит туман».) Не нуждаясь в особых приглашениях, мальчики начали взбираться на окружающие декорации. Они лезли все выше и выше, Шэй последовала за ними, поднимаясь над собирающейся белизной, и вскоре мальчики облепили все корабельные снасти. Они раскачивались на них в пьяной радости, перебрасывая из рук в руки кружки вина и задрав головы к небесам, и по мере того, как поднимались клубы густого тумана – доходя сначала до лодыжек, потом до коленей и выше, – они тоже взбирались выше, пока сами не повисли в вышине, как звезды, разглядывая белесый пейзаж Лондона, накрытого облаками и прорезанного лишь самыми высокими башнями и шпилями, темневшими словно игрушки между туманными валами. Прозвеневший вдруг голос обладал такой выразительной ясностью, что, казалось бы, вмещал в себя все утреннее небо, и Шэй не сразу поняла, что прозвучавшие в ее голове слова прокричал юный итальянец, висевший совсем рядом с ней.

– Ты слышала? – спросил он. – Мы стали птицами.

От него пахло маслом для волос и по́том, а изумление пронзало его голос, как пронзивший туман шпиль собора Святого Павла.

– Ты слышала, ты слышала?

Его рука обвилась вокруг ее запястья, но взгляд парил в небесах. Он изогнулся над бездной, и его звонкий голос услышали все вокруг.

– Мы стали птицами, – воскликнул он. – И ноги наши никогда больше не коснутся этой мрачной земли!

– Речной воздух, безусловно, лучшее лекарство от похмелья, – Алюэтта не потрудилась скрыть свой смех.

А вот Шэй надеялась, что ей удалось скрыть свое жуткое состояние; Алюэтте, похоже, совершенно не повредили возлияния предыдущего вечера. Они, касаясь друга друга коленями, оседлали заднее сиденье лодки, низкую деревянную скамью, до блеска отполированную задницами тысяч людей. Темза пенилась вокруг, подобно бурому, спитому чаю, испещренному гребешками множества перекрывающихся кильватерных волн. Шум над рекой стоял такой же, как на лондонских улицах. Лающий смех и крики чаек, звон церковных колоколов и вездесущий шум колес водяных мельниц. Одна из лодок прошла так близко к ним, что парень в синей шапке, наклонившись, со смехом закинул яблочный огрызок на колени Алюэтты. Мельком глянув на него, она швырнула огрызок обратно.

– Ты нормально себя чувствуешь? Мы могли бы съездить к Ди[15] в другой день, но я подумала, что речной воздух поможет тебе быстрее прийти в себя.

– Мне уже лучше, – Шэй осторожно кивнула. – Ну, скоро будет лучше, – на воздухе тошнотворное ощущение стало слабее, – а почему Ди не приходит в театр?

– Потому что его в любое время дня и ночи могут вызвать к королеве, – Алюэтта рассмеялась, – и, как и все из ее ближнего окружения, он просто должен быть готов в любой момент заявиться ко двору. Он переживает, что как только смоется из Мортлейка, ей тут же понадобится небесное толкование для решения жизненно важного вопроса, например что съесть на ужин. И если его не окажется поблизости, то найдется полно желающих заменить его.

Шэй кивнула, ничуть не возражая против поездки. Прогулка на лодке, общение с самой Алюэттой и настоящим волшебником – день обещал быть чудесным. Она слышала имя Джона Ди в театре, его всегда произносили с тихим благоговением. Большая часть их сценографических фокусов готовилась в его лаборатории в Мортлейке. Наемная карета доставляла множество замысловатых упаковок: фаршированные соломой для защиты находящихся внутри механизмов и взрывчатых веществ деревянные коробки ручной работы располагались, точно принцессы, на отдельных подушках. Драконы, сплетенные из ивовых прутьев и оклеенные такой тонкой разноцветной бумагой, что сквозь нее было видно грубые кончики пальцев в черных перчатках, что поджигали запальный шнур. Правда, ходили слухи о гораздо более впечатляющих фокусах, но их придерживали для частных представлений у королевы. Бесподобный утверждал, что сам видел, как во рву Флемингс-холла вспыхнула вода. Грохнули пушки, загорелись паруса, и он поклялся жизнью своей семьи, что слышал крики моряков на горящих кораблях, в общем, настоящие кошмары для их ночных детских разговоров.

– А ты бывала на каком-нибудь маскараде? Устроенном для королевы?

– Пару раз, – кивнула Алюэтта, – но Эванс и Ди готовят такие празднества в глубокой тайне. Они неделями корпят над сценариями и фокусами, закрывшись в его доме. Ничто не оставлено на волю случая. Знаешь, как разозлился Эванс, когда Бесподобный слегка изменил слова Клеопатры? Но это ерунда по сравнению с тем, что происходит на королевском маскараде. Ди верит, что в определенных сочетаниях слов заключена магия, навроде заклинаний, спрятанных им в текстах, и даже Бесподобному пришлось выучить роль слово в слово. Только тогда я и видела, как он зубрит текст.

– И какие же маскарадные представления нравятся королеве?

– Да такие же, как всем, – подумав, ответила Алюэтта. – Жестокие драмы со счастливыми концами. То, что бывает только в сказках.

Движение на север уменьшилось, и река разделилась на пути богатых и бедных. Рыбацкие лодки мало чем отличались от простецких плотов, а барки из Вестминстера и Ламбета напоминали плавучие дома. По берегам тянулись богатые палисадники и жалкие лачуги, герольды и оруженосцы; в одном из садов, изобилующем грушевыми деревьями, покачивались на ветру толстопузые желтые фрукты. Шэй не сразу поняла, какие воспоминания навевают ей эти виды, но едва только вспомнила, ее охватило трепетное волнение: это же театр. В восточном Лондоне и Сити вся жизнь проходила перед вашими глазами. Лица, пейзажи, дверные проемы: все было открыто. Но западный Лондон предлагал лишь декоративные пейзажи. Они прошли мимо дома на северном берегу, высокого краснокирпичного особняка, демонстрирующего декоративные цветущие сады с птицами, красивее любой картины. Идеально подрезанные шары крон фруктовых деревьев, живые изгороди при ближайшем рассмотрении принимали формы львов или медведей. За этими декорациями таилась невообразимая жизнь. Шэй никогда не доведется прогуляться по тем садовым аллеям, попробовать гладкие персики и пассифлоры с тех деревьев. Не доведется увидеть музыкантов, играющих на клавесине, из открытого окна до нее доносилась лишь красивая мелодия. Погрузив руку в воду, она наслаждаясь напором убегающей вдаль холодной воды, видя перед мысленным взором свои иные воплощения.