Мэт Купцов – Выпускник (страница 63)

Снимаю с вешалки ее искусственную шубку, помогаю одеть.

Всё быстро, никаких «подольше посидим» или прочих сентиментальных вещей. Вот за что я люблю такие моменты– мы оба понимаем, что это было просто сейчас и здесь, а дальше будет что–то ещё, но неизвестно когда, и это не тяготит.

Зачем–то спрашиваю:

— Ты цигейку не носишь?

— Ношу. Еще рано, ноябрь на дворе, вот придет январь — обязательно надену. У меня новая шубка — каракулевая, родители подарили на двадцатилетие. Вот на Новый год и надену! — смотрит внимательно мне в глаза.

Запомнила значит мое обещание. Память хорошая. В нашей профессии без нее никак.

— Идем, — Валя открывает дверь.

До автобусной остановки идем молча. Прощаемся у метро, она вдруг говорит: — Если что нужно будет, обращайся, я оплату не возьму, — не дожидаясь ответа, уходит.

Я провожаю её взглядом, смотрю на прямую спину, горделивую осанку.

Тоже ухожу, не останавливаясь.

Не вижу смысла, что–то обещать девушке, да и не нужно это сейчас. Ни ей, ни мне.

Прощай, Валя.

Возможно, завтра будет другая Валя, или Маша, или кто угодно ещё. Я не собираюсь пока привязываться.

Пока молод и горяч, пусть так и остаётся.

В голове — только учеба, работа, перспективы. У меня слишком большие планы на эту жизнь. Хочу успеть сделать то, что не успел в 2024.

Любовь? Влюблённость? У меня на это времени нет.

В метро давка — ну, классика, семь утра, все как тараканы в одну щель лезут. Но мне не привыкать, я и не такое видел. Сегодня день предстоит тяжёлый. Надо по работе всё обработать, материалы собрать. Ночью лекции по античной литературе переписать.

А на вечер назначена встреча с Волковым. Нужно подготовиться к встрече с ним, обдумать всё, что узнал, чтобы выложить как на духу, без сучка и задоринки.

Служивые люди шуток не понимают.

Возвращаюсь в общагу, после трёх пар, голова гудит, как заводская сирена, и единственное, что спасает от безумия — это привычный ритуал — переоделся, умылся, поел.

Сажусь на кровать, раскладываю бумаги, собираю заметки, выстраиваю структуру статьи.

Записать фамилии, ключевые моменты, чтобы Нике было легче.

Ника…

Как же я умудрился влезть в этот кабальный контракт с ней?

Парни слышат, как я стучу зубами от злости.

— Зачем ты согласился на такие условия? — Серёга сидит на подоконнике и смотрит на меня.

— О чём ты? — отмахиваюсь, как от комара. Ну что он вообще понимает?

Деньги просто так никому не достаются. За деньги всегда приходится чем–то жертвовать — свободой, желаниями.

— Тебе же самому не дают писать статьи. Только Нике помогаешь, — уточняет Серёга.

— Время надо. Вот увидишь. Через пару месяцев получу своё редакционное задание, и тогда напишу чёртову статью. Свою. Такую, чтобы громыхнуло.

— Насчет громыхнуло — это ты про ударный труд в сельском хозяйстве?

— А почему нет? Могу и про сельское хозяйство. Это тебе не шуточки — фронт, можно сказать, передовой. Страна на этом держится. Ты вообще понимаешь, что такое социалистическое планирование?

— У–у! Куда тебя понесло. Я всего лишь хотел уточнить…

— Сам устройся в газету, посмотрим, что тебе первокурснику доверят. Умный если такой!

— Ну корпи дальше над своими материалами, — Серёга уже встал и идёт к двери. Похоже, обиделся, ничего, проветрится, забудется.

Я же не мамка ему, чтобы с ним вежливо разговаривать.

Парни по одному разбредаются — кто на кухню, кто к девчонкам, а я остаюсь один на один с этой кучей записей и заготовок.

Тишина в общаге — это явление почти мистическое.

Замираю на мгновение, наслаждаясь.

А потом беру ручку и начинаю строчить черновик. Мысленно матерю Нику.

Вот у Веселовой Лиды никак не получилось втянуть меня в общественную работу, а эта смогла. Молодец, что тут скажешь. Умеет вертеть внештатниками, а мы студенты — народ — подневольный. Работу дали, уже хорошо.

— Эй, Макар! Трудовик газетного производства, ужинать пора! — меня окликают, и я понимаю, что уже вечер наступил.

Ужинаю наспех тем, что дежурный по комнате сварганил. А что? Картошечка с луком — самая народная еда. Сытно и без претензий. Как говорят, «живи просто, но мечтай о большем».

— Опять по бабам? — смеются парни, когда я натягиваю куртку.

— Типа того. К начальнице материал показать.

— На ночь глядя? — они мне не верят, но это нормально. Никто в здравом уме не пойдёт к начальнице в такое время.

— Угу, — киваю, выходя из комнаты.

Ровно в девять подхожу к её дому. Не успеваю потянуть за ручку двери, как из темноты выходит майор Волков. Он меня за рукав куртки хватает, как давний приятель, хотя мы с ним только один раз всего встречались.

— Поговорим здесь, — говорит сурово, как будто я уже виноват в чём–то.

Киваю. Ну, поговорим. Идём по тёмной улице, а за нами хвост. Я оглядываюсь — серый силуэт прячется в тени.

— Это мой оперативник, — сообщает Волков, будто так и надо. — Так спокойнее. — Чего хотел? — спрашивает у меня без церемоний. Раз уж разговор предстоит, так зачем тянуть?

— Я выяснил, что Игнатов Гриша — однокурсник Ольховской Марины — не тот, за кого себя выдаёт. Он — валютчик.

— Серьёзно? А с виду не похож! — хмыкает майор.

— Вот именно. Притворяется, а сам валютой занимается.

— Квартира у него обычная, — рассуждает Волков. — Вещи простые. Мать — сотрудница почты, как все. Машины нет.

— Может, дача есть, или ещё одна квартира у родственников, там и складывает деньги? — предполагаю я.

— Как ты на него вышел? — майор смотрит на меня подозрительно.

— Я по следам Звонарёва ходил, а вышел на Игнатова.

— А по Звонарёву что–то есть?

— Пока ничего.

— А ребёнка нашли? — допытывается страж порядка.

Молчу. Вот тут Волков меня прижал. Говорить или не говорить?

— Послушай, Сомов, я тебе не чужой человек, можешь доверять.

— С чего это? Когда это я с ментами на доверии стал работать? Я не стукач какой!

— Какие громкие слова. Ты не забывайся, что с майором разговариваешь. Знаешь, как я вышел на тебя? — он делает паузу, как будто собирается сказать, что–то важное. — Твой дядя Витя — друг моего отца. Так вот, твой родственник не смирился с тем, что ты некурсант. Виктор просил оказать услугу — взять тебя в дело, чтобы ты пороху понюхал, понял, как это круто — чувствовать себя следователем, помогать людям по–настоящему. А не вот это всё — журналистское. Ты же понимаешь, много ты написать не сможешь. Будешь снимать показания у передовиков производства, описывать новое оборудование на фабриках. В СССР нет ни преступности, ни секса, ни блата. Понял⁈