Мервин Пик – Титус Гроун (страница 36)
Рассуждения доктора Прунскваллера шли примерно в том же направлении – по роду службы ему целыми днями приходилось мотаться по замку и его окрестностям, контактировать с десятками людей. Но в основном это были неинтересные собеседники – даже симптомы своих болезней они излагали скупым и невыразительным языком, что уж там говорить о содержательной и интересной беседе!
Ирма же думала – в самом деле, паренек ладный; ей было приятно, как Стирпайк вовремя пододвинул ей стул и что он похвалил ее платье. Не нравились женщине только глаза Стирпайка – они были хитроватыми и, как ей казалось, в них светилась насмешка над окружающими. Впрочем, с этим можно было смириться, да и Ирма не была уверена, что она не ошиблась.
Как и Альфред Прунскваллер, его сестра была умна и сообразительна, но ум ее, как и ум почти любой женщины, был отягощен суевериями. Инстинктивно она сумела угадать острый ум юноши – а женщины, как известно, всегда тянутся к ясному рассудку. Ирма Прунскваллер уже вышла из того возраста, когда выходят замуж. В свое время она могла бы обзавестись семьей, но ее суровость заставляла робеть и отступать потенциальных женихов. Однако унылое одиночество, как выяснилось, было не слишком приятной вещью в жизни.
Случилось так, что в момент, когда Стирпайк обследовал второй этаж дома доктора, его сестра как раз погрузилась в воспоминания. Остановившись у большого овального зеркала, леди Ирма смотрела на себя и думала – хорошо ли, что ее жизнь пошла именно так, а не иначе? Вообще-то, думала женщина, все могло быть куда лучше. Она достойна большего. При этом она старалась не замечать, что у нее слишком длинная шея, тонкие бледные губы и острый птичий нос, глубоко посаженные глаза, не слишком приветливо смотрящие на мир. Да и волосы уже начали седеть. Еще не все потеряно, думала Ирма и вспомнила вычитанную в каком-то романе фразу: «Моя весна еще придет!» И все-таки, не много комплиментов она слышала за свою жизнь…
Так что похвалы и забота Стирпайка попали в самую точку.
Все трое прошли в гостиную и теперь сидели в глубоких креслах. Доктор пил мелкими глоточками коньяк и испытующе посматривал на Стирпайка – наверное, точно таким же взглядом он смотрел на пациентов. Очевидно, Прунскваллер размышлял о судьбе гостя.
Стирпайк заметил – кажется, брат и сестра перестарались с горячительным, многовато выпили. Что ж, это ему только на пользу.
– Альфред, – заговорила леди Ирма, глядя на брата помутневшими глазами, – Альфред, ты слышишь? Я к тебе обращаюсь!
– Конечно, конечно, сестренка, – забормотал доктор, причем в голосе его слышалось то веселье, которое охватывает человека после определенной дозы горячительного, – я весь внимание. От твоего мелодичного голоса у меня даже в ушах звенит. Так что там у тебя?
– Думаю, нам нужно одеть его в светло-серое, – сказала женщина, искоса глядя на Стирпайка.
– Кого – его? – пьяно вопрошал эскулап. – Кого ты собиралась облачить в одежду цвета благородного пепла?
– Как это – кого, Альфред? Что с тобой? Я говорю о твоем юнце! – женщину охватило благородное негодование. – Я говорю, он займет место Пеллета. А Пеллета я завтра рассчитаю. Все равно из него плохой слуга – и медлительный, и вечно неаккуратный. Постой, а ты что, другого мнения?
– Я пока что ничего не думаю. И потом, что касается домоводства, то тебе решать, как и что. Так что решающее слово – за тобой, сестренка!
Стирпайк возликовал в душе – он понял, что сейчас наступил самый ответственный момент. Только бы не сфальшивить!
– Уверен, что я смогу выполнить всю порученную работу как положено, – поспешил заверить он леди Ирму, – и потом, я очень неприхотливый человек… Да-да: наградой за работу мне будет только возможность насладиться вашим обществом, увидеть вас в этом прекрасном платье, пошитом с таким тонким вкусом. Кстати, в коридоре я заметил пыль на краях ступенек – завтра же я удалю все до последней пылинки. Разумеется, с вашего позволения. Сударыня, не затруднит ли вас указать мое место для ночлега?
Сестра доктора поднялась на ноги, пошатываясь – выпитое спиртное все-таки подействовало на нее сильнее, чем она могла ожидать – и сделала неловкий жест, приглашая гостя последовать за собой. Юноша немедленно направился за хозяйкой в одну из боковых дверей.
– Надеюсь, вы не уходите навечно? – бросил доктор вслед удаляющимся. – Вы ведь не хотите, чтобы я всю ночь в одиночестве страдал от головной боли?
– Ничего, ничего, – утешила его сестра, – ночку помучаешься, а наутро господин Стирпайк поможет тебе, ежели что…
Доктор широко и звучно зевнул, а потом, склонив голову набок, закрыл глаза.
Между тем госпожа Прунскваллер уже поднималась по довольно крутой лестнице на второй этаж. Вот они вошли в комнату – Стирпайк тут же огляделся: ничего, довольно просторно и чисто. Во всяком случае, с кухней не идет ни в какое сравнение.
– Утром я позову тебя и растолкую, что ты должен делать, – бормотала сестра лекаря, – а еще… Эй, ты меня слушаешь? Слушаешь меня?
– С превеликим удовольствием, госпожа!
Ничего не ответив, леди Ирма развернулась и направилась к двери, стараясь идти «кокетливо» – как называлась такая походка в романтических книгах. В дверях она повернула голову и посмотрела на новоявленного слугу – тот тут же согнулся в низком поклоне. Ирма Прунскваллер пробормотала себе что-то под нос и прикрыла дверь. Стирпайк остался один.
Первым делом он распахнул окно. Внизу темнели плиты двора, дальше изгибалось крыло замка. Холодный ночной воздух приятно остужал разгоряченное от волнения лицо юноши. «Вот и все, вот и все!» – без конца бормотали его губы. Итак, его злоключения остались позади, и теперь он должен делать все, чтобы с ним не повторилось ничего подобного. Но это будет потом, а пока спать, спать…
ПОКА ДРЕМЛЕТ СТАРАЯ НЯНЬКА
С вашего позволения, читатель, мы оставим на время проныру Стирпайка, что сумел сбежать с господской кухни и найти себе теплое местечко – теперь его ждала смесь обязанностей помощника врача, домохозяйки и обыкновенного комнатного лакея. Тем более что сам беглец с кухни был вполне доволен обретенной службой и пока что не мог поверить в реальность происшедшего. Стирпайк быстро освоился на новом месте – вскоре все обитатели дома доктора относились к нему так, словно юноша жил здесь с самого рождения. Только повар, не любивший выскочек, относился к Стирпайку с нескрываемым подозрением.
Доктор был доволен новым помощником – или, как он выражался, ассистентом. Паренек схватывал все на лету и ничего не забывал, что для помощника врача очень и очень похвально. Вскоре Прунскваллер стал настолько доверять юноше, что поручал ему приготовлять лекарства и мази самостоятельно – и Стирпайк старался изо всех сил, аккуратно развешивая разноцветные порошки и разливая по мензуркам жидкости.
Между тем жизнь в Горменгасте тоже не стояла на месте.
Суматоха, возникшая было после появления на свет младенца Титуса, улеглась, и все вошло в привычную колею. Герцогиня была все еще слаба, и доктор настоятельно рекомендовал ей соблюдать «комнатный режим» и не таскаться с кошками, однако госпожа Гертруда даже слышать об этом не хотела. Упорства ей было не занимать, и всякий раз женщина отвечала недовольному Прунскваллеру, что она быстрее придет в себя, если не станет «пластом лежать в постели день и ночь».
Герцогиня знала, что говорила – три дня она вынуждена была лежать в постели, слыша, как внизу, под балконом комнаты, играют и резвятся на улице ее кошки. Госпоже Гертруде так хотелось соскочить с кровати и выйти на улицу к своим питомцам, что всякий раз при мысли о свободе на ее лбу выступали капли пота. И на четвертый день герцогиня встала с постели…
Впрочем, не все было так плохо – с самого первого дня с ней были птицы. Когда женщина смотрела на пернатых друзей, на душе у нее становилось легче.
Чаще других птиц в окно залетал белый грач – усевшись на подоконнике, птица наклоняла голову и с любопытством смотрела на хозяйку, словно не понимая, почему она целыми днями лежит в кровати.
Как происходило обычно в таких случаях, герцогиня приглушенным голосом заводила разговор с птицей, называя его то «снежным птенчиком», то «моим клювиком». Видимо, заслышав голос покровительницы, на подоконник слетались и другие пернатые. Почирикав и почистив перышки, птицы вдруг разом вспархивали и вылетали в окно. Леди Гертруда провожала их материнским взглядом и снова погружалась в мрачную меланхолию. Без птиц она чувствовала себя совершенно покинутой. Хорошо еще, что хоть сова никуда не отлучалась от нее. Во всяком случае, в дневное время.
Впрочем, не все уж было так плохо: постепенно герцогиня оправилась от послеродового упадка сил и уже могла позволить себе прогулки в саду, где также могла наблюдать своих питомцев. Занимаясь с птицами, женщина напрочь забывала обо всем остальном.
Между тем госпожа Слэгг обнаружила, что с каждым днем зависит от Киды все больше и больше. Старуха стыдилась признаться в этом даже себе самой. В тихой неторопливой Киде было нечто такое, что невольно внушало старой няньке уважение. Чтобы скрыть свою растерянность, нянька каждый день старалась подчеркнуть, что она обладает огромной властью в Горменгасте (что, разумеется, было не совсем так) и постоянно искала повод для придирок. Впрочем, молодая женщина догадалась и об этом, потому никогда не раздражалась и во всем соглашалась с наставницей. Случалось няньке и накричать на нее – однако Кида знала, что через час старуха все равно прибежит к ней и станет суетиться, то и дело заглядывая в глаза, как бы спрашивая: ты меня простила?