Мерцана Мудрая – Чернолесье: сказание о Настеньке и Радомире (страница 1)

Мерцана Мудрая

Чернолесье: сказание о Настеньке и Радомире

Пролог. Слово сказителя

Слушайте, люди добрые, сказание правдивое о земле Русской, о лесах дремучих, о чудесах дивных. Слушайте да на ус мотайте, детям пересказывайте, чтоб помнили роды свои, чтоб чтили богов древних, чтоб знали: не перевелась ещё на Руси сила чародейская, не завяли корни родовые.

Было то в стародавние времена, когда ещё Перун громыхал по небу, когда Велес по лесам бродил, когда Макошь нити судеб пряла. Жили тогда люди ближе к богам, боги – ближе к людям, и чудеса случались на каждом шагу. Только чудеса те не всегда добрыми были, и за счастье своё людям платить приходилось – кровью да потом, слезами да молитвами.

А случилась та история в Чернолесье – так называли великий лес, что раскинулся от реки Смородины до самых гор Алатырских. Лес тот был дремуч, тёмен, полон дивьего народа и нечисти разной. Кто в Чернолесье входил без спросу да без оберега – тот назад не возвращался. Кто с чистым сердцем да с молитвой приходил – тому лес помогал и дорогу указывал.

И жила в том лесу, на самой его окраине, в маленькой деревне Заветное, девочка по имени Настенька. О ней-то наш сказ и пойдёт.

Глава 1. Рождение под звездой

В ту осень Чернолесье стояло золотое и тихое, словно само время замедлило бег. Листья клёнов горели багрянцем, на болотах клюква налилась сладостью, а по ночам небо полнилось звёздами такими яркими, что старики говорили: «Боги глядят на землю, ждут великого события».

В маленькой деревне, что притулилась у самого края леса, в семье простого пахаря и его жены случилось это событие. В ночь на Осеннее Равноденствие, когда грань между мирами истончается, у Марфы и Бориса родилась дочь.

Роды были трудными. Бабка-повитуха уже молилась и причитала, когда в небе над избой вспыхнула звезда – не падающая, а загоревшаяся ровным серебряным светом и повисшая над самой крышей. И в тот же миг младенец появился на свет. Не закричал, как все дети, а открыл глаза – синие-синие, как васильки во ржи, – и посмотрел на мать с удивительной осмысленностью.

Осень в тот год выдалась на диво тёплая и ясная. Бабье лето затянулось аж до самого Покрова, и листья на берёзах всё не хотели желтеть, будто чуяли что-то важное. А по ночам небо полнилось звёздами – крупными, яркими, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату пригоршни самоцветов.

В деревне Заветное, что притулилась на самом краю Чернолесья – три десятка изб, покосившийся тын да старая часовенка на взгорке, – в ту осень только и разговоров было что о звездах. Старики выходили на завалинки, глядели в небо, качали головами:

– Не к добру это, – кряхтел дед Пахом, девяносто лет проживший. – Звёзды больно яркие. Боги глядят на нас, ждут чего-то. То ли беды великой, то ли чуда.

– А может, радости? – робко спрашивали бабы.

– Радость тоже по-всякому бывает, – вздыхал Пахом. – Иной раз такая радость придёт, что век не расхлебаешь.

В избе у Бориса и Марфы в ту ночь тоже не спали. Марфа мучилась уже вторые сутки. Бабка-повитуха Агафья, принявшая за свою жизнь не одну сотню младенцев, всплеснула руками:

– Чудно что-то, Марфушенька. Дитё не хочет являться. Или богов чего испугалось, или судьбу свою чует нелёгкую.

Борис сидел в сенях, комкал шапку, молился всем богам разом – и Перуну, и Велесу, и Макоши, и даже старому Роду, прародителю всего сущего.

– Боги милостивые, – шептал Борис, падая на колени перед домашним алтарём, где горела свеча перед маленьким деревянным изображением Макоши. – Не забирай её, не оставляй меня одного. Дай дитя, дай жену сохрани. Век буду благодарить, свечи ставить, требы приносить…

И вдруг в избе раздался крик.

– Борис! Чудо! Звезда!

Выбежал Борис на крыльцо и обмер. Прямо над их избой, низко-низко, горела звезда. Не падала, не мигала, а висела неподвижно, заливая всё вокруг серебряным светом. И свет тот был тёплым, живым, проникающим в самую душу.

– Сын? – спросил Борис, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

– Дочка, – выдохнула Агафья. – Такая красивая, Борис. И глаза открыла сразу. Смотрит – и будто всё понимает. Не простая девочка, ох не простая.

Когда Борис вошёл в избу, Марфа лежала бледная, но улыбалась. А рядом с ней, завёрнутая в льняную пелёнку, лежала крошечная девочка. И правда: глазёнки синие-синие, как васильки во ржи, были открыты и смотрели на отца с удивительной осмысленностью.

– Здравствуй, доченька, – прошептал Борис, дотрагиваясь до крошечной ручки. Пальчики сжались, схватили его палец – и сила в них чувствовалась недетская.

Наутро вся деревня знала о чуде. Бабы прибегали глядеть на дитя, мужики крякали, старики качали головами:

– Знамение, – гудел дед Пахом. – Сама Макошь ей путь осветила. Быть нашей девчушке великой чародейкой.

– Чудная девочка, – прошептала повитуха. – Не иначе, боги её пометили.

Назвали девочку Настенькой – воскресшей, надеждой. И с первых дней стало ясно: не простая она.

Глава 2. Первые знаки

Росла Настенька не по дням, а по часам.

В два года Настенька уже вовсю помогала матери по хозяйству: и воду принесёт (ведро маленькое, игрушечное, сама из бересты сплела), и травы сорные от полезных отличит. Как-то вышли они с матерью в огород, Марфа полоть собралась, а Настенька пальчиком тычет:

– Мама, это не трогай, это лекарство. А это вырви, оно злое.

Посмотрела Марфа – и правда: где девочка показывала «злое», там пырей рос да осот, а где «лекарство» – там подорожник, ромашка, тысячелистник. Откуда дитя знает?

В четыре года случилось первое чудо явное. У соседского мальчишки Петьки, семи лет, открылась хворь страшная. В одночасье лёг – и горит весь, мечется, бредит, ничего не ест, воды не пьёт. Бабка знахарка, древняя уже, еле ноги волочит, приходила, травы давала, заговоры шептала – не помогает. На шестой день уж и дышать перестал почти, лежит тоненький, восковой, только глаза горят.

Настенька в тот день к ним в избу забежала – просто так, играть с Петькиной младшей сестрёнкой. Увидела Петьку, подошла, головку склонила. И говорит:

– Это не хворь простая. Лихоманка её зовут. Она из двенадцати сестёр, дочерей Морены. Трясея имя ей. Она Петю трясёт, потому и жар.

Мать Петькина, тётка Глафира, чуть в обморок не упала. А Настенька подошла к Петьке, на ухо ему склонилась и начала шептать. Шептала долго, слова такие странные, будто не по-нашему.

Потом дунула на Петьку – и тот открыл глаза. Чистые, ясные, без жара.

– Есть хочу, – сказал тоненько. – Мам, дай чего-нибудь.

Тётка Глафира в слёзы, на колени перед Настенькой бухнулась:

– Спасительница ты наша! Чем благодарить?

– Ничем, – ответила Настенька серьёзно. – Только Петьке теперь три дня парное молоко пить и мёдом заедать. И чтобы не бегал, сил не тратил.

И ушла, маленькая, оставив взрослых в изумлении и трепете.

С той поры потянулись к Борисовой избе люди. Кто с хворью, кто с бедой, кто просто совета спросить. Настенька никому не отказывала. Посмотрит, головой покачает, скажет что-то – и помогает. То травку укажет, то заговор научит, то просто руку на больное место положит – и боль уходит.

– Чародейка, – зашептались в деревне. – Настоящая чародейка растёт. Или святая.

– Не святая, – ворчал дед Пахом. – Святые по-другому живут. А эта – своя, земная. Велесова внучка, не иначе.

С той поры по деревне пошла молва: у Бориса с Марфой дочка чародейная.

Глава 3. Приход Яги

Шёл Настеньке пятый год. Когда луна спряталась за тучи и темень стояла хоть глаз выколи, на околице что-то зашумело. Собаки, всегда чуявшие чужого, забились в конуры и тряслись, поджав хвосты. Лошади в стойлах забились, заржали жалобно. А потом прямо к избе Бориса подлетела ступа.

Самая настоящая ступа – дубовая, большая, с метлой, которая сама гребла. Из ступы вылезла старуха – ростом с доброго мужика, худая, как жердь, нос крючком до подбородка достаёт, подбородок торчком, а глаза зелёные, светятся в темноте, как у кошки.

– Баба-Яга! – закричали бабы, и деревня в одно мгновение опустела – все по избам попрятались, двери заложили засовами, ставнями закрылись.

А Яга прямиком к Борисову дому направилась. Ступа за ней следом летит, метла подметает – чисто символически, потому что следы заметает. Подошла к крыльцу, постучала костяным пальцем – дверь сама и отворилась.

– Здорово, хозяева, – говорит, а голос скрипучий, как телега немазаная. – Не бойтесь, не за вами. За дочкой вашей пришла. Пора ей учиться.

Марфа побледнела, Борис кулаки сжал, вышел вперёд:

– Не отдадим. Сами воспитаем. Дочка наша, кровиночка.

– Э, нет, – усмехнулась Яга, сверкнув глазами. – Не ваша она, божья. А боги велели мне её учить. Потому что сила в ней растёт, а управления нет. Без учения либо сама сгорит, либо людей по жалению перекалечит. Хотите?

Борис с Марфой переглянулись, не знают, что и сказать. А тут из-за их спин вышла Настенька – маленькая, серьёзная, в льняной рубашонке, босая. Подошла к Яге, голову задрала, посмотрела прямо в зелёные глаза:

– Здравствуй, бабушка. А чему учить будешь?

Яга глянула на девочку и улыбнулась. Улыбка у неё оказалась нестрашная – тёплая и глаза добрые.

– Всему, что сама знаю, – ответила. – Травы ведать, соки земные понимать, зверей слушать, с богами говорить, болезни заклинать, погоду чуять, судьбу читать. Многому. На много лет. Хочешь?