Мерлин Маркелл – В ожидании рассвета (страница 3)

— Чтоб ты меня поуговаривал ехать прямо.

— Я тебе не мамка!

Мирт вдруг всхлипнул.

— Нет у меня мамки, я сирота… Не знаю я, каково это — забота материнская… И папки нет… — Мирт наклонился, взял накидку стражника за край и принялся растирать ею слезы по лицу.

— Ты что, сморкаешься? — воскликнул стражник, отбирая накидку.

— Вот только сегодня узнал, отец мой, оказывается, был герой войны… Соратник его рассказал… а я-то совсем не боец… вдруг что случится в этом лесу, так опозорю честь отца…

Слово «честь» магически подействовало на стражника.

— Да не убивайся ты так, — сказал он, наконец отняв накидку у тридана. — Опасность — она на любой дороге может тебя подстеречь, что в Ихритте, что на объездной. А через лес даже люди ездят, и ничего с ними не делается.

— Спасибо, успокоил, — утихомирился Мирт. Он бросился на стражника с объятиями, тот не стал сопротивляться, рассудив, что чем раньше тридан получит свою дозу эмоций, тем раньше оставит его в покое.

Конь, которого звали Стидх, бодро цокал по улице, вымощенной булыжником. Мирт размышлял о том, о сём, его мысли всегда скакали как блохи. Две секунды назад он, кажется, был поглощён загадкой, почему же тат-хтар называл коня кобылой, секунду назад его вниманием полностью завладели воспоминания о начальнике стражи и приюте («Ах, это он устроил меня на службу в чёртов суд! Вот уж удружил!»), а сейчас ударился в беззвучные разглагольствования о теории музыки («Считать ли вилью музыкой? Может, это и не музыка вовсе?»).

Из задумчивости его вывел возглас: «Повороти!» Мирт не сразу понял, что слово было адресовано ему, и не успел остановить коня. Человеческая женщина отбежала к обочине, прижимая к себе ребёнка. Она хромала на каждом шагу, видимо, получила какую-то травму.

— Если бы не Канна, ты уже был бы в суде, арестован за убийство, — крикнул кто-то с верхних этажей. Тридан завертел головой, но так и не выяснил, кто к нему обращался. — Совсем что ль на дорогу не смотришь? Или человеческие дети для тебя всё равно что пустое место?

Мирт бессвязно пробормотал извинения и повернулся к хромавшей женщине. Та остекленевше смотрела на него и даже не пыталась успокоить ревущую девочку, вырывающуюся из её рук.

— Простите, — сказал он, чувствуя, что язык прилипает к гортани. — Не знаю, что я могу сделать… чтобы загладить свою вину перед вашей дочерью.

— Это не её дочь, — проговорил снова кто-то неизвестный, на этот раз — из собравшейся толпы.

— Простите, — повторил Мирт. Ему было бы гораздо легче, если люди набросились бы на него, забрасывая камнями, а не стояли безмолвно, прижимаясь к стенам зданий. Мирт обвёл взглядом собравшихся в поисках поддержки, но поддержки не было. И осуждения тоже. В глазах людей ничего не было, и это испугало тридана.

Что чувствуют, те, кто не судит? Те, кто смирился со своей участью? Те, кто готов броситься под лошадь, чтобы спасти чужого ребёнка? Мирт не знал, что люди чувствуют боль за своих близких, и что говорить то, что обжигает душу, могут лишь те из них, кто скрывает своё лицо или пьян. Больше никто, если он не самоубийца. Но, Мирт за свою жизнь над всем этим не задумывался; потому его пугали эти пустые глаза.

Может, они тупеют от голода? Люди ведь постоянно недоедают, потому что любая партия пищи, отправленная в город из близлежащих деревень, распределяется сначала между право имеющими, оставляя людям довольствоваться остатками с барского стола.

Под эскорт покорных взглядов Мирт покинул город, втайне радуясь, что описанная выше история произошла в человеческом квартале столицы, полной таких, как он сам — права имеющих, а не в забытой всеми деревеньке, где, по слухам, люди не погнушаются устроить самосуд.

Ему вспомнился рассказ начальника стражи. Его отец вызвался воевать с демонами, но мог этого не делать, так как не был кшатри… Неужели им двигало то же чувство, что и человеческой женщиной Канной, у которой не найдётся денег на целителя, и она останется хромой на всю жизнь?

Вскоре новое воспоминание возникло в его памяти — лекция мастера Леминьора Ясного, приглашенного в триданскую школу по случаю окончания учебного года.

«Помните, ученики, такая глупость, как самопожертвование, может прийти в голову только людям. Только они способны мыслить стадно, как звери. Мы выше их на иерархической лестнице хотя бы потому, что ключ наших инстинктов — индивидуальность…»

И ученики аплодировали ему. Мирт после лекции подошёл к Леминьору и попросил у него автограф (в те времена мастер Леминьор был одним из популярнейших соло-вокалистов). Теперь Мирт даже не поздоровался бы с ним, встретив на улице. Сразу же приступил бы к спору, доказывая неистинность лекции пятилетней давности… А Леминьор только посмеялся бы.

— Ужасный сегодня день, — произнёс Мирт, сильнее потянув поводья.

Коричнево-багровые тучи висели над ним, грязной ватой ползая по небу. Вокруг не было слышно ни вздоха, ни шороха, только мягко стучали копыта Стидха по дороге — уже запущенной и грязной, поднимая за собой тяжёлую пыль. На мгновение явился затхлый запах, который сразу же смело порывистым дыханием налетевшего вихря. Ветер колол путника прохладой, и тот пожалел, что не надел накидку с капюшоном. Но накидка лежала на самом дне мешка, и лезть туда не хотелось. Зато хотелось прилечь и отдохнуть. Это желание не покидало Мирта с того момента, как он отправил Стидха шагать по дороге через Ихритт. Вскоре путника донимали уже не только холод и сон, но и необъяснимая тоска. Он вытащил из кармана леинру и задумался. Что бы такое сыграть? Неплохо бы «Лес тёмный, Нам не страшен ты», сатирический стюр, что так ценили воспитанники приюта… Можно «Под облаком таинственным ждёшь ты меня в одиночестве, в одиночестве», но любовная тематика была не в тему. Мирт начал импровизировать — кто знает, вдруг получится что-то стоящее?

— В пустоте я один, и нет никого, кто мог бы мне руку подать…

Один… один… один…

Мой путь бесконечен, но я не способен дорогу предать.

Не могу… не могу… не могу…

Этот путь — только мой, пусть за это меня не осудят…

Только мой… мой… мой…

Пусть пуховое облако, что висит в вышине, одеялом мне будет.

Пусть… пусть… пусть…

Пусть лесная стена, что взирает надменно, будет домом родным…

Домом моим… домом родным…

Судьба — моя мать, мой путь — мне отец, им примерный я сын.

Сын… единственный сын…

Он отнял леинру от губ и вздохнул. Усталость одолевала его, веки слипались, и было решено сделать привал.

Мирт отстегнул шиньон, и лёг, подложив мешок под голову, на обочине дороги (что-то подсказывало ему, что забираться вглубь леса не следует). Уже лёжа он сказал Стидху:

— Никуда не уходи! Понял?

Конь послушно кивнул.

— Всё, всё ты понимаешь! — обрадовался путник. — А скажи, неплохой получился холавилеим?

Конь опять кивнул. Мирт довольно заулыбался, а потом сообразил, что его скакун пытается отогнать жирную муху, оттого дёргает головой.

Он вскочил и прихлопнул насекомое ладонями. Он него остались лишь ножки да кровавое пятно.

— Фу, кровососка!

Мирт брезгливо отёр руки о колючую траву и снова улёгся. Он долго ворочался, измазав всю куртку в пыли, ему, привыкшему засыпать на мягкой постели, было неудобно до чёртиков. Но сонливость снова нахлынула, и Мирт проворчав что-то о глупых поручениях, заснул.

Деревья, тянущиеся к небу столбами стволов, молча глядели на него. Кустарники-живоеды потянулись было к спящему путнику, но конь ухватился за одну из веток зубами и сразу отбил у вампиров охоту. Кусты зашумели, но вскоре притихли, пытаясь тянуть энергию на расстоянии.

2. Маги

Тучи упорно затягивали чёрное небо над городом. Кто-то считал это плохой приметой, кто-то хорошей, а кто-то и вовсе не обращал внимания. Башни храма и шпили академии наук угрожающе блестели в вышине. Чем становилось темнее, тем ярче блестели купола башен суда; и жители города нахваливали магов-декораторов. Где им было знать, что причиной странного блеска послужил прорыв источника в подвале. Там уже несли дежурство судейские маги, готовые в случае непредвиденной ситуации накрыть источник непроницаемым энергетическим колпаком. Да вот только удержит ли колпак силу в случае взрыва, не смел предполагать даже сам верховный судья.

Сухую равнину меж городом и лесом изрезали трещины, мелкие, как морщины на ее лице — шириной с ладонь и глубиной с локоть. То тут, то там из разломов пробивались сухие, жёсткие ростки и длинные травянистые «усы», что ползли по камням и песку, ныряя потом в следующий разлом.

В сторону леса медленно двигались две фигуры: одна — худая, другая — округлая, как перекати-поле на ножках. Оба путника были в куфиях, защищавших от ветра.

— Какое странное сегодня небо… — пискнула худая фигура.

— Ага, — буркнула толстая.

— У меня предчувствие.

— Ага.

— А ты не замечаешь ничего необычного?

— Ага.

— Ты меня не слушаешь!

— А? Ты что-то сказала?

— Ничего я не сказала, — разозлилась худышка Нефрона.

— Тогда не мешай мне думать, — отозвался упитанный Фарлайт и, сцепив руки за спиной, уставился вдаль.

— Я уже жалею о том, что я… хожу за тобой!

— Тогда не ходи.

— Но я не ориентируюсь в этом громадном городе!

— Я тоже здесь впервые.