Мерлин Маркелл – Никта (страница 8)
— Что ты делаешь? Остановись, остановись!
Оникс опустил руку с молотком. Он ничего не ответил жене, только пнул осколки прочь от себя.
— Ты ведь так долго работал над ней, чем же она тебе не угодила? — причитала Мари. — О нет, любовь моя, только не говори, что ты хочешь разрушить их все!
— Именно, — ответил Оникс, мягко отодвинул жену и принялся молотить очередную статую. Мари закрывала лицо руками, она не хотела видеть этого бессмысленного вандализма.
— Пусть их никто не покупает, — сказала она, когда он превратил гидру в ворох черепков. — Они же не понимают, какой ты гений. Лет через десять поймут, и твои статуи будут стоить по сто тысяч евро каждая. А ты будешь смеяться, вспоминая ту историю, когда на твою выставку пришло четыре человека!
— Я не буду смеяться, пока я делаю вот этих уродцев, — он ударил следующую статую. — Только сам служу посмешищем. Пришло время делать кошек для дамских будуаров.
— Ты больше не хочешь лепить с моей натуры? — Мари удивленно подняла брови, и в следующую секунду изобразила глубочайшую обиду. Кто знает, может, ей и вправду было больно осознать это.
— Маленький творческий перерыв, Мари, — сказал Оникс, разделавшись с третьей скульптурой. — А потом я сделаю статую, глядя на которую ты и забудешь, где настоящая ты — в плоти или в глине.
— Ну, хорошо, — ответила та. — Но, пожалуйста, милый… Сделай небольшой перерывчик и еще раз все обдумай. У тебя же аффект… Ты не понимаешь, что творишь. Будешь делать кошек, собачек, да хоть жирафиков — но зачем старые-то разбивать? Давай отдохнем, выпьем кофе.
— Да не люблю я кофе! — вскричал Оникс, заставив Мари исчезнуть со сцены. Она решила, что лучше не спорить с человеком, у которого в руках молоток.
Оникс даже не подозревал, насколько легким окажется разрушение в сравнении с созиданием, причем речь шла не о физическом чувстве. Его переполняла свобода, несмотря на то, что он готовился продать свой талант конвееру по производству шаблонных кошек.
— Мне больно, — услышал он нечеловеческий хрип. Скульптор обернулся и пошел на звук. Хрип исходил от крупного осколка — одна из голов гидры. — За что, создатель?
Оникс взял глиняную голову обеими руками. Гидра была не самым мерзким из его творений, хотя попалась под горячую руку одной из первых.
— Хорошо, ты имеешь право на вторую жизнь, — сказал он, убрав голову статуи на полку. — Ты будешь как новенькая, стократ лучше прежнего. Не стыдно будет показать. Я тебе даже крылья сделаю…
Ноги его ослабели от усталости, а голова потяжелела. Перед глазами замаячила картинка, похожая на символ трефовой масти; почему-то она вызывала у него тревогу. Возможно, Мари права. Утро вечера мудренее, можно и прилечь, а завтра разделить статуи на две группы — те, что еще можно спасти переделкой, и те, которые закончат свой жизненный путь в качестве осколков на дне мусорного бака. Оникс завалился на постель.
— Тебе лучше не спорить со мной, Мари, — сказал он. — Я тут вспомнил, как незадолго до нашей встречи уничтожил человека в России, сам при этом не покидая Франции.
Мари устрашилась.
— Почему? Что он сделал?
— Мне? Ничего плохого. Но он обладал силой, которой был недостоин.
Он не упомянул другие мелкие обстоятельства того дня, которые делали всю ситуацию куда менее пафосной.
— Это был маг сорока с чем-то лет, с большим опытом, — продолжал Оникс. — Теперь представь, что я смогу сделать с тобой, если вдруг сочту нужным.
— Тебе не придется, — заверила Мари дрогнувшим голосом. Откровенность Оникса была неожиданной для нее, по сути, он только что впервые рассказал жене о своей жизни хоть какой-то факт.
Ее обидело, что этот факт был
Через пару часов Мари услышала его храп и поймала себя на мысли, что за четыре года совместной жизни ни разу не видела мужа спящим. Она всегда списывала этот факт на то, что Оникс — непревзойденный трудоголик, ложится позже ее, а встает раньше, выкраивая для работы каждый возможный час.
Храп бы настолько зычным, что мешал Мари работать. Она подошла к кровати и перевернула мужа на бок, к счастью, тот был далеко не тучного сложения. Лицо его, до того момента безмятежно-блаженное, подернулось нервным тиком, это заставило Мари вздрогнуть. Она погладила Оникса по предплечью, и когда удостоверилась, что все в порядке, вернулась к работе.
Мари не знала, что в тот момент, когда она пошевелила тело Оникса, его глубокий сон стал более поверхностным, и в него прорвались жуткие голоса, раздавшиеся эхом в мозгу сновидца.
— Им больно! Ты убил их! Ты убил их!
Тогда он проснулся и вспомнил, что надо довести кое-какое дельце до конца.
В дверь постучали.
— Месье Волко’в!
— Войдите, — пробормотала Катрин, подняв лицо от подушки.
— Месье Во…о… — в дверях застрял парнишка-официант, имени которого она не помнила. Как-то на Ж. Жан, Жак, Жерар, какая разница… Дверь захлопнулась, а Катрин снова опустила голову на подушку. Да, надо запереть дверь. Или хотя бы одеться. Мало ли что он сейчас подумает, увидев жену начальника полураздетой и с размазанным макияжем. А, плевать, что он подумает. Завтра тут будет уже другой Жан или Жак. Или Мукаса из Уганды.
Стоило ей надеть халат, как в дверь начали судорожно стучать. Катрин безо всяких вопросов отворила. Это был Максим, с порога потребовав у нее объяснений, что произошло. Пока она собиралась с мыслями и вспоминала, что это она должна заставлять его объясняться и просить прощения за глупые шутки, муж заявил:
— Жюль сказал, что ты пьяна.
— Я? Нет!
— А ну-ка подыши на меня! Фу, куревом несет. Да что с тобой такое?
— Это с тобой что такое? Подослал мне своего клоуна! «Катючка-колючка», выдумать же надо такое! Разве красиво, бить по больному, ворошить покойников? Что я тебе сделала?
Она искренне надеялась, что под ее испепеляющим взглядом обвинителя Максим тут же повинится и пообещает, что больше так не будет, но реакция была прямо-таки противоположной.
— Что ты несешь, какие покойники? Да, ты не пьяна, ты обкурена!
— Неправда!
— Несешь херню, глаза красные, — он схватил ее за ворот халата и подтащил к себе.
— Я, может быть, из-за тебя и плакала, потому и красные?
— Зубы мне не заговаривай! Кто продал тебе эту дрянь?
За дверью послышалось шушуканье.
— Тише, тебя официанты слышат, — сказала Катрин вполголоса.
— Какая разница, все равно они ничего не понимают! И хорошо, что не понимают!
«Пойдем, у русских это нормально, не надо вмешиваться», — послышался голос из-за двери.
— Ты кем себя возомнил? Моим отцом? Царем? — Катрин удалось вырваться из его хватки. «Все понятно», — с горечью решила она. — «Он понял, что я его раскусила, но никогда не признается. Ему прощу обвинить меня в том, что я курю траву и галлюцинирую, чем признать себя неправым. Как вообще можно жить под одной крышей с таким человеком?» К горлу подступил комок.
— Да ты кем себя возомнила! Или ты забыла, кто тебя из деревни вывез?
— Да лучше одной сидеть в деревне, чем с тобой в Париже, — отозвалась она. — Тем более, что Париж этот — такая же деревня, только большая.
— Ишь ты как заговорила! А когда приехали, все щебетала: Эйфелева башня, Елисейские поля!
Можно было продолжать этот спор бесконечно, но Катрин устала от всего этого. Можно было перетерпеть, но одновременно с домашним скандалом на нее навалились Шанталь с ее вечной руганью и Поль с дурацкими шутками. А сверх того — дождь, сырая одежда и ощущение безысходности, будто бы так будет всегда, и из этого порочного круга нет выхода. Хотя, почему нет? Сейчас она из него и выйдет.
Катрин молча взяла в рюкзак и начала скидывать в него сухие вещи.
— Ну и? Что это за сцену ты устраиваешь? — спросил Максим.
«Не отвечать. Стиснуть зубы, найти расческу, смарт, перочинный ножик».
— Я же знаю, что ты все равно никуда не пойдешь в такой дождь!
«Где же этот чертов паспорт…»
— Тебе не шестнадцать лет для таких выкрутасов!
«Да, в шестнадцать смелости бы не хватило. Все, прощай, немилый дом».
Поход по непогоде в дождевике и непромокаемых ботинках оказался намного приятнее, чем сидение в душной подсобке. Так она и шла, куда несли ее ноги, не особенно следя за дорогой, а потом села в первый попавшийся автобус. Катрин было все равно, куда он повезет ее. Она снова сидела у окна и слушала музыку, впервые чувствуя себя свободной — не столько от обязательств, сколько от людей, вечно считавших себя правыми, и, прямо сказать, ничуть не уважавшими ее.
Вскоре дождь закончился, и Катрин сошла с автобуса, точно так же, наугад. Маленькие домики, река, мост. Где это она, в Альфорвилле? Катрин спустилась к реке, катившей свои темные воды. Реки и моря всегда манили ее, будто нашептывая о своей мощи, эта мощь пугала ее и в то же время притягивала. Поэтому она никогда не каталась на паромах и лодках, а уж на больших теплоходах — тем более. Ей было куда проще полететь на самолете, чем добираться куда-нибудь по воде. Вот наблюдать за волнами с берега — это пожалуйста.
Она села на доску рядом с водой. От реки веяло прохладой и странными запахами, Катрин не могла разобрать их. Над городом висел серп убывающей луны, изредка бросающий бледные отсветы на воду. Волны набегали на берег с тихим шуршанием, облизывая высокие ботинки Катрин. Кто-то беззвучно подкрался сзади — она не заметила этого.