Мерлин Маркелл – Лимб (страница 6)

Моё тело омывали прохладные воды, будто бы я и сам плавал сейчас в утробе. У этой жидкости был железный привкус; откуда-то я знал это, хотя не пробовал её на вкус. Вода касалась моих губ и пыталась просочиться в рот, я не поддавался и крепко сжимал их. Вскоре удалось разобрать ещё один сорт ощущений, белый и эмалированный.

Я в ванной!

Руки нащупали её борта, и я резко вынырнул, сделав шумный вдох.

Не ванна, а джакузи. И я тут не один. Напротив в розовой воде дремала девушка. Волосы водорослями облепили её мертвенное из-за блёклого освещения лицо.

Это всё ещё Чистилище, или… Жизнь?

Я боялся задать этот вопрос вслух и просто коснулся пальцами ног её пятки. Незнакомка не шелохнулась. Спит? Не вздрогнула же, когда я появился тут из ниоткуда.

Я привстал и подобрался ближе. Только сейчас до меня дошло, что девица сможет обвинить меня в незаконном проникновении в жильё или чём похуже, ведь я опять был наг. Оскорбительное поведение, попытка насилия — всё, на что хватит таланта её адвоката. Вот что кричал мне здравый смысл, когда я тянулся к девушке, чтобы положить руку ей на плечо.

— Не так я представляла себе ангелов, — прошептала та, усмехнувшись. Она, видимо, не спала, а наблюдала за мной сквозь полуприкрытые ресницы. — Ты знал, что кровь в воде разворачивается розами?

Вот почему вода казалась розовой! Меня будто прошибло током, и я потерял равновесие, больно хлопнувшись на дно ванной. Чуть не вывихнул запястье, вот зараза…

Голый и мокрый я выскочил из эмалированного гроба, схватил мобильник, лежавший на стиральной машине.

— Какой у тебя адрес? — выпалил я, пока аппарат нудел в моё ухо злорадными гудками.

— Седьмое небо, сорок второе облако справа, — отозвалась суицидница. Бестолковая!

Культистам я помешать не смог, но этой — попытаюсь. Я выбежал из ванной, тут же потерявшись в больших апартаментах. Некогда мне было их разглядывать; я искал только то, что помогло бы мне узнать адрес. Отбросил штору с огромного окна, размером во всю стену, но не узнал город, что уж говорить об улице. Скользя по паркету, я добрался до выходной двери. Дёрнул задвижку, повернул ключ, оставленный в замке.

В полном люксового лоска фойе стояла смуглая женщина в форме. Уборщица.

— Позвоните в скорую, прошу, там человек умирает! — взмолился я. Но встречную женщину притягивала только моя нагота — неужто Доктор залез в мои недавние воспоминания и усмотрел, как я троллил сектантов?

Я повторил свои слова более громко, даже истерично. Только теперь уборщица меня услышала. Почему, чтобы тебя начали слушать, приходится прибегать к крику?

На лице встречной отобразился неподдельный испуг, она потянулась за своим телефоном и… исчезла.

Как исчезло и фойе вместе со своими фикусами, зеркалами и отделкой под мрамор.

Рядом мерцал глазками Доктор в окружении возлюбленных личинок. Я вернулся в одежду из простыни, в которой и был до странного путешествия в джакузи, но оставался мокрым.

— Что видели?

— Глупость, — отозвался я.

Доктор зажмурился, пробуя услышанное на свой аудиальный вкус.

— Только глупость? Не отчаяние? Обычно самоубийцы полны именно его.

— Так вы знали, куда я отправляюсь?

— Конечно, — кивнул Доктор, только теперь удостоив меня взглядом глаза в глаза. Через секунду он резко вытянул ко мне руку. Испугавшись укола иглой, я отшатнулся, но Доктор всего лишь снял с меня рыжеватый волос.

— Глупость, значит, — сказал он.

— Первостатейная, — подтвердил я. — Мне, например, не хотелось умирать, но у меня забрали жизнь. Расстаться с ней по своей воле — какое-то безумие. С другой стороны, если та девица хотела уйти из жизни, кто я такой, чтобы ей мешать? Но я помешал… Опять глупость… Тем более, это была женщина… От женщин я вообще терпел всю жизнь… — с каждой фразой мой голос становился всё тише и неуверенней.

Собеседник тем временем опустил волос в колбу, тщательно её запечатал и что-то написал маркером на стекле. Я потянулся, чтобы разглядеть, и Доктор повернул бутыль надписью ко мне. «Безрассудство», — прочёл я.

— Почему не «глупость»?

— Потому что это слово кажется мне неподходящим, — откликнулся Док, заталкивая в горлышко пробку. Та никак не лезла.

— К чему вообще всё это было?

— Что — всё?

— Девушка умирающая… Тест, что ли? Смогу ли спасти?

Доктор рассмеялся.

— Будто бы нужно мне вас тестировать! Не ищите скрытых мотивов. Вы купили путешествие через врата, я вам его устроил. Такое же сумбурное и кратенькое, как рассказ, что я получил в уплату.

— И вы наказали меня зрелищем чужого суицида?

— Наказал? — удивился этот потусторонний тип. — Вы же сами любите суицидальные темы, вспомнить хоть тот вопрос про лампочку. Или что, не понравилось?

— Вы злопамятны.

— А вы поверхностны.

Мы сыграли в гляделки. По вялой мимике Доктора нельзя было понять, пытается ли он на меня давить или же шутит на ему одному понятный манер.

— Одно дело — шутка, другое — реальная смерть, — прервал я молчание.

— С чего вас беспокоят чужие смерти? Вы же сами серийный маньяк, терроризировавший всю страну!

— Я этого не говорил. Не надо переиначивать мои слова.

Опять хотелось уйти. Не из страха, как в прошлый раз, а из бессмыслия и злости. Здравый смысл начал требовать у ног объяснения, зачем они притащили всё тело в этот бедлам. Ноги стыдливо молчали.

— Зачем же вы кипятитесь, это тоже была шутка, — проронил Доктор. — Такая же невинная, как ваша.

Он привстал и схватил пинцетом воздух прямо перед моим носом. Я еле успел отшатнуться. Доктор же отпустил невидимую находку в очередную банку, накалякав на ней слово «Раздражение».

— Давайте забудем, — устало отозвался я.

— Только если вы отвлечёте меня достойным рассказом.

Был мрачный, пасмурный день…

Нет, не так.

Был понедельник… А хотя, на его месте могла оказаться и среда или пятница. Разве это важно?

Я никогда не знаю, с чего начать. Мысли путаются. Чудится, что упускаю что-то важное, и постоянно терзаюсь изнутри. В общем, я не рассказчик.

Был понедельник или среда. Короче, любой день, кроме вторника. Знаете, почему? Потому что вторники скучные. На мне лежит проклятье скучных вторников. Однажды — как раз во вторник — я стоял на остановке, глазел по сторонам, — ну, кто во что одет, и случайно подслушал чужой разговор.

— Опять скучный вторник… Пьер однажды сказал мне «скучный вторник», у него все вторники скучные. После этого они и у меня такие…

Вот так, случайно услышав чужие слова, я приобрёл в неделе абсолютно пустое, серое окно. Во вторники с тех пор никогда ничего не происходило. Не шли клиенты, меня не звали на вечеринки… Сущая скука. Но хотя бы я мог быть спокоен, что в этот день не случится ничего плохого. Теперь и с вами случится то же самое… если здесь есть дни недели…

Вот почему это не мог быть вторник. Проклятый звонок не мог раздаться в самый безопасный день.

— Послушайте, может хватит про вторники и среды? Я сомневаюсь, что это существенно для вашей истории.

Ладно. Был какой-то день. Пьяный день. Пьяными днями я разбавлял свою неделю и почти утонул. Я только что потерял друга и не знал, чем заполнить пустоту, кроме алкоголя. Я спивался со вкусом: в моём баре стояло только дорогое вино. На него тогда уходила треть моих доходов. Или четверть… не помню. Пиво если и пил, то пафосное вроде Спейс Барли, ну, то самое, для которого пшеницу в космосе растили. И никаких коньяков или виски. Виски на вкус — как бензин. Я, конечно, бензин никогда не пробовал, но если попробую, то оно окажется таким же на вкус, как виски — масляно-мерзкое. Не знаю, почему в этом уверен.

А… Всё равно это был только повод. Серьёзно, я вовсе не был так расстроен своей потерей. Это же была не смерть. А так, попрощались-разбежались. Без слов, без звонков и писем. Просто я знал, что все причины ему писать давно утекли сквозь пальцы в песок. Он любил какую-то индусню с йогой и богами, стал веганом и завязал с алкоголем. Может, напивался я только ему во зло? Зачем… Он ведь о том уже не знал. Был где-то далеко от меня, разбивал лоб о пороги ашрамов. Я в этом не разбираюсь, и не хочу разбираться.

У вас когда-нибудь было такое, что самый ближайший друг — ближе родного брата, если бы у меня такой был — вдруг возомнил себя лучше, выше, достойнее вас? Почему? Потому что вы можете только разрушать, а он… разрушает и созидает по надобности. Нашёл гармонию, так сказать.

Меня так раздражал этот снисходительный взгляд. Он будто записал меня в касту торгашей, пока сам был в касте брахманов. Так и хотелось ударить молотком промеж бровей, открыть ему этот чёртов третий глаз, над которым он постоянно медитировал, да так и недомедитировался.

— Опять пьёшь? — и смотрит так… мол, ты же из подстилочной касты, что с тебя взять?

— Насколько я знаю, вайшью-торговцы — не последняя каста в Индии, — вставил Доктор.

Для него всё равно этот уровень был низковат. Знаете, сначала он говорил это всё со снисхождением. Потом с осуждением. Потом с презрением — не ко мне, к моим слабостям… Но ведь они — часть меня.

И я начинал спрашивать себя: а что, если я и вправду какая-то подстилка, безвольная, потакающая своим прихотям? Если я и вправду недостоин быть другом этого человека? От моей самооценки ничего не осталось. Так что, когда всё закончилось, я уронил со своих плеч целый Эверест. Эверест же в Индии? А где? Ну… Тибет — это почти то же самое… Хватит смеяться!