Мерлин Маркелл – Лимб (страница 19)

Я аж расчувствовался, пока писал: будто заново всё прожил. Какой я герой! Жаль, те люди, что будут проверять мою работу, не знают, что моя история — чистая правда. Кроме сказочных декораций, конечно. Ну и Мессия-Регулюм, по правде говоря, в итоге умер не от моей руки, а был низвержен внешней силой. Приукрашивание, разумеется, оправдано. С ним больше драмы и интереса.

Теперь надо отправить эту пьеску в приёмную комиссию. Сейчас как раз царило то самое лето, когда я ошибочно поступил учиться в цитадель зауми и уныния. Что ж, сегодняшняя дата позволяет мне забрать оттуда документы и передать их в другую цитадель — фантазии и счастья.

Ур-ра! Будь славен тот временной коллапс, что забросил меня в правильный день! Я превращу его в ежегодный праздник с отпадной вечеринкой и реками шампанского! Хотя… не стоит мне снова начинать пить. Поправка: с речушками шампанского.

А когда мне позвонит тот тип, будущий сектантский лидер, я сразу пошлю его на хер.

Я не встречусь с ним. Не стану ему помогать. Он не соберёт свою секту и не устроит нам перенос в долбанное Чистилище, где мы все застрянем.

Я буду счастлив на работе по призванию, я найду правильные слова для матери и других женщин, что мне встречались, я не стану убийцей… Я сам буду жив.

Внутри меня будто пошёл дождь, такой тихий и славный. То плакала моя душа — от того, что всё наконец-то будет хорошо.

Глава 5

Снова темнота. И смех — злорадный, мерзкий. Так смеются не вместе с кем-то, а над кем-то. Сваи, на которых возвышалось моё счастье, покрылись сетью глубоких трещин и рухнули, погребая меня под завалом.

— «Речушки шампанского»? Ха-ха-ха! Ну вы даёте!

Всё это было ложью, декорацией. Вот в чём была суть «пытки» — подарить мне крепкую надежду, а потом обобрать, оставить у разбитого корыта. Это было больнее любого домашнего скандала.

— За что? — только и мог сказать я. Бесцветно и слабо. У меня не нашлось сил подняться на ноги.

— Боль за боль.

Не нашлось сил его ненавидеть.

— Несоразмерное наказание.

— Выбили глаз — вырви врагу два, выбили зуб — сломай всю челюсть, — отозвался самодовольный Док.

Не нашлось сил даже возразить.

— Демон, — проговорил я.

— Ц!

Вскоре, устав смеяться, он ушёл. Не имея поводов подозревать его в тактичности, я предположил, что Доктор отправился в своим потусторонним друзьям рассказывать, как ловко он разыграл тупого смертного.

Сектантики обсуждали слова Хлои. Как и предсказывал Доктор, та поведала своим братьям и сёстрам по культу, что где-то поблизости есть проход на бренную Землю. Я качался в кресле и пассивно слушал.

— Наконец-то я поговорю с Ксавье!

— Хлоя ж сказала, с живыми никак не пообщаться!

— Но она смогла повлиять на докторицу! Найду и я способ!

— Ага, будешь книжки со стеллажа выкидывать в шифрованном порядке, как в том фильме?

— Свяжусь через доску с буквами. Так обычно с призраками и общаются.

— И как ты заставишь Ксавье взять доску?

— Я… ну…

— Будет стучать по всему дому, чтобы люди поняли — здесь полтергейст, — вмешался в тот разговор кто-то третий. — Кто-нибудь да сообразит насчёт доски.

— Вот именно! О… О! Теперь я поняла, откуда берётся полтергейст!

Они загалдели, радуясь, что нашли «подтверждение» для теории Хлои. А я даже и не знал, как сорвать с их глаз пелену. И, кажется, не так уж сильно того хотел. Эти трое так лучились — а тут ввалился бы я со своей мрачной правдой. Я не хотел причинять им боль, которую только что испытал сам. Пусть живут надеждой.

— Пойду поищу её, а то куда идти-то, в какой дом — непонятно, — сказала девушка, страдавшая по Ксавье, и ушла.

За окном разошёлся пеплопад. Лучше бы настоящий снег — я б тогда представил, что скоро Рождество… Праздник принёс бы мне хоть какое-то облегчение.

— Анна, — позвал я девушку, когда та проходила мимо.

— Да?

Я громко и тяжко вздохнул, чтобы она поняла — я дёргаю её не по пустяку. Взгляд её стал озабоченным, когда она хорошенько меня рассмотрела.

— Выглядишь как-то нездорово, — сказала она, и тут же спешно спрятала своё сочувствие. — Ну так чего звал?

— Давай устроим Рождество.

— До него ещё полгода.

— Какая разница? Анна, мы в Чистилище, тут вообще нет времени, можно хоть без перерыва праздновать бесконечное Рождество.

— Бред.

— Ну тогда какой-нибудь день бухгалтера или независимости Италии, — простонал я. — Хоть что-нибудь.

— У Италии нет дня независимости, — отозвалась Анна. Я тут умираю, а она цепляется к мелочам. — Есть день республики.

Тогда я, свято уверенный в спасительной силе праздников, прибегнул к последнему средству:

— Я умер за сутки до своего дня варенья. Представляешь, как обидно? А я уже заказал столько шариков… столько гостей пригласил…

Ложь, конечно. Я родился в октябре.

— Нас тут не одна сотня человек, каждый день — чьи-то именины. Повторяю — мы не будем гулять вечность.

Я всхлипнул.

— Но если тебе это так важно, — заколебалась она и тут же повернулась к остальным, объявляя: — Мы совсем забыли поздравить Данте, а у него ведь день рождения!

— С днем рождения, Данте! — отозвался нестройный хор. Прямо как на собрании анонимных алкоголиков.

— Ну вот, — удовлетворённо сказала Анна. — Поправляйся!

И она оставила меня вздыхать и стонать в одиночестве.

Не такая уж плохая жизнь после смерти — качаться в кресле в углу большого уютного зала, слушать разговоры, пить пряный чай… который, если честно, надоел уже хуже горькой редьки. Доктор больше не являлся в отражениях — спасибо, хватило совести.

Какой-то пенсионерский рай, но всяко не унылое Чистилище. Сектантики, кстати, решили именовать это место Лимбом, то есть окраиной; старое название казалось им слишком мрачным. Мне-то всё равно. Меня они вообще за глаза зовут не иначе, как Инвалидом (а я всё слышал! у меня тончайший слух!), потому что не могу творить вместе с остальными. Неполноценный я, на их вкус.

Я был бы счастлив закончить свою историю на этой сонно-довольной ноте, но…

Они ж искали путь на Землю — дорогу, которой на соседней улице не существовало. Только у Доктора были карта да компас, но и он не слишком сносно ими пользовался, а культистам свой лик и вовсе не являл. Время гордиться своей избранностью? Нет. А мог бы и погордиться — но я ж скромный.

В конце концов они решили, что Хлоя — лгунья.

Её, словно преступницу, вывели в центр зала Давид с другим незнакомым мне крупным мужиком. Все остальные безмолвно смотрели — и я в их числе, не вылезая из кресла.

— Сестра, если б ты соврала нам, что у тебя, например, докторская степень, чтобы придавать своим словам больше весу, мы б тебя простили. Но ты дала людям придуманную надежду, хотя нет лжи страшней, чем идейная. Твоё присутствие в общине отныне нежелательно. Уходи.

После они отпустили её. Хлоя, как ни странно, не возразила ни словом, ни жестом. Видно, устала уже доказывать свою правоту. На пороге она обернулась, показала Давиду и компании средний палец, и на том удалилась.

— А я верю ей, — прошептал один из общинников другому. Тут я и понял истинную причину изгнания Хлои — её слова посеяли зерно раскола. Ну а пока я размышлял, стоит рассказать про морок Доктора или нет, поезд ушёл настолько далеко, что не было слышно даже стука его колёс.

Чем дольше я размышлял о Хлое, тем глубже вдавливала меня пудовая гиря вины. В какой-то момент она наконец протолкнула меня вместе с креслом-качалкой сквозь толщу земли, я провалился и упал сверху на то же место, где сидел.

Хлоя меня раздражала (как и все остальные люди), но совесть нервировала куда сильней. «Надо её найти», — сказал я себе, отправляясь в путь. Я ещё не знал, что скажу изгнаннице, да и признаюсь ли вообще в своей вине. Пока что мне просто хотелось найти её, дать понять, что она не одинока.

За дверями отеля стоял тот парень, что помог Давиду выпроводить Хлою. Вытянулся, словно на карауле, на плече палка. Не удивлюсь, если в этом мире палки стреляют.

— Есть, от кого охранять? — спросил я новоявленного стража.