Мерлин Лерой – Вӧрса (страница 2)

У дверей возился конюх Пахом, нестарый ещё мужик, тоже из воронежских спецпереселенцев. В деле значилось, был он крепким хозяином у себя на хуторе под Анной. Два коня, две дойные коровы, овцы. Пахать работника нанимал, сам не справлялся. Летом тридцатого решил крышу железом покрыть. За то и загремел.

Пахло весной и навозом. Скоро конец рабочего дня, стойла готовы, почищены, сено заложено. Невесть что, но хоть с голода не мрут кони, чего не скажешь о людях. С ними не всё так однозначно. Боровко закурил папиросу сам, протянул пачку конюху. Тот мигом воткнул вилы в кучу старой соломы, заторопился подкурить от начальственного огонька.

– Я, Артём Николаевич, Мальчика почистил, покормил. Зуб ему подточил, обломился и колол, никак жевать-то. И постромки, постромки поистёрлись, надо б новые. Много ездите по зиме-то…

– Хорошо, гляну потом. Завтра на рассвете подгони к конторе. На, возьми. – Протянул с барского плеча полупустую пачку.

– Как скажете, Артём Николаевич. – Пахом радостно сунул «Казбек» за пазуху. Разжился.

На реке показался первый обоз с работягами. Боровко развернулся и пошёл в контору, не дожидаясь, пока разбредётся по баракам заиндевелый народец. Перед ужином подписал подготовленный список снятых с довольствия по случаю смерти, припечатал. Полистал отчёты: план, факт… Сложил в планшет принесённые учётчиком документы младших Ивановых: детские метрики, кулӧм йылысь свидетельства на Ивановых М. Л. и Г. П., фотографии бородатого кулака Иванова М. Л. анфас, профиль… Отдельно в нагрудный карман метрику Анастасии. Любил уполномоченный таких, худеньких и голубоглазых. И что б помоложе.

Глухонемая повариха принесла черенянь, солёных мороженных груздей и поллитровку сура. Ядрёное пойло срубило старшего уполномоченного наповал.

Снился Боровко родительский домик в далёкой станице, вишня в цвету и подсолнухи. Бескрайнее жёлтое поле под синим небом. Но тут налетел ураган, завертел маленького Артёмку и кинул с небес прямо на точёные пики заснеженных елей. С ощущением тошноты от падения вдруг проснулся Артём Николаевич в холодной чужой избе. За окнами орали наперебой: «Лови, лови! К реке побежала! Задрал, как есть задрал!» Боровко скатился с лежанки, спросонья схватился за наградной наган, встал за печкой. Вломился Митяй:

– Товарищ старший уполномоченный! Где вы?!

– Не ори. Тут я. Что там?

– Медведь! Лошадь казённую задрал, вашу покалечил. Конюха найти не можем. Одевайтесь, Вежев на конюшне – вас ждёт.

В лиловых предрассветных сумерках, в полушубке на майку, ввалился Боровко на конюшню, растолкав сбившихся у входа людей. У крайнего стойла доходил его Мальчик. Бешено вращал глазами и тихонько ржал. На весь проход развалились кишечные петли из разодранного могучей лапой живота. Рядом у разбитой загородки валялась мёртвая гнедая кобыла с обглоданным горлом. Боровко достал револьвер, вставил Мальчику в ухо и нажал на спуск. Меринок дёрнул копытами и замер.

– Ну что здесь? – В пугающей тишине спросил у стоя́щего столбом Вежева.

– Да вот, товарищ старший уполномоченный, стали собирать на делянку, а конюха с лошадьми нет. Пришли на конюшню, а тут такое.

– Народ-то здесь зачем?

Вежев опомнился, закричал на людей:

– А ну, пошли отсюдова! На сегодня работа отменяется. Эй, Митяй, давай, гони всех обратно по баракам.

Работяги стали расходиться группами, жались дружка к дружке, по одному страшнéнько. Мерещилось, как из-за ближайшего сугроба, раздирая сумерки, вывалится что-то страшное, косматое, готовое разорвать в клочья тщедушное трясущееся тело.

– Кровищи-то… – Боровко осматривался в конюшне, стараясь не испачкать сапоги. – Где этот чёртов охотник с его капканами, будь он неладен.

– Митяй, где дядя твой?!

– По следу пошёл, тащ комендант, – вытянулся Митяй.

– Герой, мать его ити! Давай, пройдись по посёлку, возьми ребят, может, недалеко лошади разбежались, поймаете, успеете.

Боровко потрогал мёртвую кобылу, она была холодна. На таком морозе часа три, не меньше. Прикинул, как всё случилось. Вот вломился медведь, задрал крайнюю, начал жрать. Остальные бились и ржали как угорелые, первый сломал загородку Мальчик, ринулся в проход, получил гребёнкой когтей по боку… Медведь представлялся огромным, чуть не с лошадь ростом.

– А Пахом где же? – Спросил Боровко, найдя во дворе на затоптанном кровавом снегу растерзанную пачку «Казбека».

– А хер его знает! – Вежев растерянно бродил, заглядывая в пустые стойла конюшни.

– Ну ладно, хоть мясом на неделю посёлок обеспечен.

– Не смешно, товарищ старший уполномоченный. Того гляди, сами на мясо пойдём.

Верхами прискакал один из милиционеров.

– Вот, тащ коммендант, у вышки споймал. Остальные на реке стоят табуном, в снегу увязли.

– Так чего сюда припёрся?! Давай, иди заворачивай лошадей к конторе под навес.

– Да я за седлом…

Запряг, ускакал.

– Ладно, Вежев, тут уж чего… закрывай воротá. Пошли в контору, хоть чаю напьёмся.

***

Вань Степ вернулся, когда солнце шло на закат. Где сам, где через Митяя рассказал, что по следам вышел в лесу на медвежий схрон – заваленного ветками полусъеденного конюха. Близко подходить и разбирать валежник не стал, чтобы зверя не спугнуть. Оставил всё как есть. А ещё добавил, что ош в посёлок зашёл со стороны кладбища, хитро обойдя расставленные ловушки. Могилу не трогал, не рыл, может, известь почуял. Всю ночь меж бараков бродил, под окнами конторы постоял на задних лапах. И только потом двинул к конюшне. Там Пахом застал его за трапезой, за что и поплатился.

Боровко передёрнуло, представил, как ош встаёт на задние лапы, по-человечьи приложив передние шорами, заглядывает в окно конторы, где он, Артём Николаевич, спит за шторкой. А на двери-то и замков нет! Первой мыслью Боровко было взять казённую лошадь и тут же уехать, но понял, что отвертеться не удастся, на одни объяснительные полжизни уйдёт. Придётся самому здесь и сейчас решать с этим чёртовым медведем.

– Людям хоть не болтайте, что у вас медведь по улице разгуливает. Ещё паники не оберёшься.

Вошла повариха, принесла в котелке шыд – до студня уваренную конину. Вань Степ принялся есть. У остальных аппетита не было. Дождались, пока старик насытился, облизал ложку.

– Мало, мало ждать надо, – сказал охотник, отодвинув тарелку.

– Опять ждать! – взревел Вежев. – Дождалися уже.

– Конюх – одни кости, ош сегодня, завтра ест, потом опять идёт. Надо конюшня лошадь обратно ставить, Степан сидеть, – охотник показал, как будет прицеливаться, потом принялся загибать пальцы, – Митяй сидеть, начальник сидеть, большой начальник сидеть. Тепло сидеть. Ош идти, смерть искать.

– Ясно, – Боровко почувствовал волнение и азарт, как в былые времена. – Значит, завтра в засаду. Надо всех, что есть, стрелков задействовать. Четверых мало будет. Ну-ка, Митяй, пусть он нарисует план, как думает расставить охотников.

***

Накануне Настёна всю ночь проревела. Учётчик сообщил, что утром ехать ей с уполномоченным, работать в его семье, а Катю с Петей определяют в детдом.

– Ты пойми, девонька, ведь какой случай тебе даётся, – уговаривал Фридман испуганную Настёну. – Дети сыты будут, одеты, обуты и в тепле. Село большое, школа, электричество, в кино водят. Заболеют – полечат. И сама пристроена. А там, глядишь, выпросишь себе справку, будешь вольный человек. А здесь что? Пропадёте, замёрзнете, с голоду помрёте, сироты. Кто вам поможет? Одна ты их не вытянешь.

«Всё так, – кумекала Настёна, глядя ночью в дощатый потолок барака. – Прав учётчик, как ни крути. Ладно, сама вроде пообвыклась, но сестрёнку и братика жалко. Вечно голодные, оборванные, простуженные. Из барака не в чем выйти. Поизносились. Из того, в чём приехали, выросли. В чужих обносках, на чужих объедках… Эх…»

Под утро забылась тяжёлым сном, а тут и забегали, заголосили. Быстро собралась, детей будить не стала, побежала посмотреть, что там, в конюшне. Пока вокруг обсуждали, как да что медведь натворил, разглядывала здорового мордатого уполномоченного в полушубке нараспашку. Со страхом смотрела на его волосатую грудь и смуглое лицо с густыми чёрными бровями. Боровко пугал Настю не меньше, чем медведь. Невольно вздрогнула, когда Егорка ухватил её за бок.

– Ам! Чо, забоялась?

– Ну тебя, дурак, – стукнула его по плечу. – Забоишься тут.

– Пойдём, штоль, – Егор потянул Настёну за собой. – Без нас разберутся.

Не спеша побрели к баракам, жили в разных, хоть и земляки. Настёна Анненская была, а Егор из Бобровского района, познакомились на пароходе, когда по Печоре их везли. Из дома забирали в августе, сюда привезли в октябре: «Стоп машина! Выгружайтесь, ройте землянки, здесь будете зимовать». Тогда ещё все были живы…

– Слыхала, сегодня выходной по случаю. Позовёшь, что ли, чаю попить?

– Заходи, ребята будут рады.

– А ты?

– И я…

– Я тут вам сахарку приберёг… – Егор достал из-за пазухи завёрнутый в тряпицу кусочек сахара.

– Добрый ты, Егорша, – прижалась к нему. Такой худющий, родной, домом пахнет! – Послушай, что скажу.

И рассказала, что уезжает не сегодня завтра, в чужие люди прислугой. Что так всем будет лучше, и ей, и братишке с сестрёнкой. Заныло Егоркино сердечко, чувствуя разлуку. Да недолго так стояли, обнявшись, десятник крикнул лошадиные туши разделывать, конюшню в порядок приводить. Весь день провозились. Уже к ночи пришёл комендант, велел Егору и Илье завтра поутру на работу в лес не ехать, а быть готовым после обеда залезть в схрон, накидать стожок сена рядом с конюшней, и по первому выстрелу выскочить с вилами – медведя добивать. На ужин дали суп крупяной на бульоне из лошадиной головы, а наутро – мясо. Жить можно.