Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 50)

— Конечно, хочу, — прошептал он. — Я думал, ты понимаешь. Только… только… чего хочешь ты? Ты же… просто… просто… баловался. Не хотел… делать того… что могло бы напугать меня…

— Да, — с изумлением признался Марио, — но я не понимал, что ты это знаешь. Как ты узнал?

Не сознавая грубоватой поэзии собственных слов, Томми рассеянно откликнулся:

— Когда ты поцеловал меня, я понял, насколько больше должно…

Губы Марио заставили его умолкнуть. Вздрагивая почти в экстазе в этих сокрушительных объятиях, Томми по-прежнему чувствовал в Марио некий ужасающий железный контроль, словно парень все еще боялся.

— Господи, ты же ребенок, совсем ребенок… — выговорил тот хриплым шепотом. — Меня кнутом выпороть надо… Черт подери, Томми, ты знаешь, что за это меня могут посадить?

— А кто им скажет, кроме тебя?

Голос подвел. Руки, научившиеся уже отличать нежность от боли, двигались в неуклюжей, но нежной мольбе, пытаясь облегчить эту жуткую сдержанность.

— Давай же, — попросил Томми, — все хорошо, Марио. Все, что хочешь. Только… только покажи мне, что делать, скажи, чего ты хочешь.

Марио тяжело сглотнул, и непонятно было, смешок это или всхлип.

— Хорошо. Только не спеши… это не танец, тебе не надо сразу учить движения. Просто полежи минутку рядом, дай подержать тебя немного…

В нем сквозили еще напряжение и страх, и Томми сам невольно начинал бояться предстоящего. Из-за этого он долго не понимал, как осторожен с ним Марио, как бережно и аккуратно ведет его через неумение и испуг к новым неожиданным ощущениям. Собственное растущее возбуждение снова испугало, но вскоре все затерялось в нарастающем ошеломительном наслаждении. Ритм, в котором чередовались оба чувства, заставлял вспоминать — смутно, без понимания — долгий полет с трапеции, головокружительный, захватывающий, в котором страх был самой основой возбуждения — возбуждения, оборачивающегося почти болью…

А потом — та самая секунда, когда невозможно терпеть, триумфальный экстатический момент встречи, единения, резкого шока — когда смог схватиться, когда в его руках безопасно — тот миг, когда лишняя доля секунды означала бы бессознательность и смерть. И вот они благополучно раскачиваются вместе, и теперь возбуждение и ликование могут нарастать вновь… Они раскачиваются, их руки сцеплены, как и тела, содрогающиеся в судорожном наслаждении… И в этот самый миг ясности Томми знал то, чего никогда не мог выразить словами: почему он так долго завидовал Анжело, тому, что было между этими двоими, когда они без конца отшлифовывали тройное сальто, тому, чего не хватало с тех пор, как Марио учил его летать… А потом озарение пропало вновь — на долгие годы.

Молнии все еще вспыхивали и угасали, когда Томми открыл глаза. Вспышки казались эхом, отражением его собственной дрожи, смертельного ужаса и удовольствия, которые медленно истаивали в памяти. Он чувствовал, пусть и неосознанно, что страшное напряжение ушло из тела Марио, что теперь тот лежит, умиротворенный и расслабленный, сверху, тяжело дыша и уткнувшись лицом Томми в живот. И именно Томми подтянул его выше, укрыл одеялом и выговорил:

— Можно кое-что сказать?

— Конечно, — Марио легко сжал его руку.

Томми почти неслышно прошептал:

— Люблю тебя.

И снова испугался. Он нарушил невысказанное правило, тайное соглашение, что подобные вещи не говорятся вот так.

Но теперь напряжение ушло. Марио, повернувшись, коснулся губами его плеча и сказал — тихо, но ясно, не шепотом:

— Том, послушай. Я хотел мужчин, но разрази меня гром прямо сейчас, если я когда-нибудь думал, что кого-то полюблю. Я никогда никого не любил, кроме Лисс, а это другое. Но тебя я люблю, Томми, я правда тебя люблю… До смерти люблю. Я испорченный ублюдок, но я тебя люблю.

Марио спрятал лицо у Томми на плече, и мальчик услышал, как он плачет, мелко содрогаясь от всхлипов. Но Томми, который в тот пугающий момент ужаса и ликования, сам был на грани слез, промолчал. Ему казалось вполне естественным, что Марио плачет, и нужно просто держать его. А если и успокаивать, то разве только объятиями. Томми позволял ему лежать и плакать и чувствовал, как плечо промокает от слез. Мальчик осторожно вытер их, и это было последнее осознанное действие перед тем, как он погрузился в сон.

…Марио тряс его, сильно.

— Том, — громко прошептал он. — Том, вставай… живо! Иди в свою кровать! Этот дурацкий замок долго не протянет!

Томми, недовольно что-то пробормотав, не двигался. Пальцы Марио больно впились в руку.

— Черт возьми, поднимайся!

Выдернутый из сна, Томми позволил вытолкать себя на другую кровать и, сообразив, в каком виде лежит, натянул одеяло. Уголком глаза он заметил, как Марио пинком отправляет под кровать пижаму. Еще секунда — и тоненькая полоска света, пробивающаяся из-за дверей, расширилась.

— Мэтт? — позвал Анжело. — Ребята, вы в порядке?

— Мммм, — протянул Марио, притворяясь спящим.

Томми не смел шевельнуться. Анжело сказал шепотом:

— Я думал, гроза вас разбудила. Столб возле трейлера сбило молнией. Томми все проспал?

— Ага… Убери этот дурацкий свет, — сдавленно проговорил Марио.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Анжело и закрыл дверь.

Через минуту Томми ощутил, как Марио тянется к его руке через узкий проход между кроватями. Но двигаться не стал. Он уже совсем проснулся и смутно сердился, что Марио с таким рвением и готовностью кинулся скрывать столь волшебную и совершенную вещь. Рассудок доказывал, что это необходимо, что Марио сделал единственно возможное, но Томми было только пятнадцать, и он все еще предпочитал руководствоваться эмоциями.

Выскользнув из постели, Марио опустился на колени рядом с кроватью.

— Томми…

— Иди обратно. Вдруг Анжело снова зайдет.

Марио поцеловал его в висок.

— Ragazzo, piccino… figlio, fanciullo mio… — молил он.

Томми, понимая лишь, что его называют ласковыми словами, хмуро отозвался:

— Чего?

— Прости, Везунчик. Пошло бы оно все к чертям… но нам придется так осторожничать, что мне становится страшно. Думаешь, я желал тебе этого?

Томми положил голову ему на плечо.

— Я хотел бы спать с тобой.

— Томми, право слово, я боюсь разрешать тебе. Анжело придет будить нас очень рано. Если бы мы могли… Может, когда-нибудь.

Марио посидел с ним еще несколько минут. Потом в последний раз поцеловал в щеку и вернулся в свою кровать. А Томми, мучимый болезненной любовью, по-прежнему ощущал слабую неясную опустошенность — не разочарование, но грусть, которой трудно избежать и при самом лучшем раскладе. А в этих условиях она и вовсе становилась неизбежной.

ГЛАВА 16

Когда Томми открыл глаза, в окна струился слабый прерывистый свет. Марио крепко спал, повернувшись к мальчику спиной. Его одеяло и простынь сбились, пижамные штаны складками собрались на икрах и лодыжках. Плечи, до того загорелые, что даже не казались обнаженными, ссутулились в защитном коконе сна. Томми вспомнил, как Марио однажды сказал: «Во сне ты совсем ребенок».

Но спящий Марио — без мальчишеской улыбки и неуверенности, присущей пробуждающейся личности, — выглядел мужчиной, взрослым, чужим, неприступным. Трудно было соотнести недостижимость этих плеч с воспоминанием, как Марио цеплялся за Томми и плакал, пока не уснул.

Потягиваясь, с удовольствием ощущая почти расточительную негу, Томми в то же время чувствовал некоторую грусть и озадаченность.

Снаружи раздались шаги, потом кашель — в задней части трейлера ходил Анжело. Что-то заскрипело, и Томми услышал, как мужчина говорит с рабочим у кухонной двери. Откинув одеяло, Томми влез в штаны и ботинки и встретил Анжело в кухне. Оставив Марио и Папашу Тони спать, они вышли на промокшую стоянку.

Анжело был сонный и небритый. Борода у него росла быстро, а кожа была тонкая, и, чтобы не бриться дважды в день, он проделывал эту процедуру непосредственно перед дневным представлением. Подобная привычка не вписывалась в требования Сантелли о безукоризненном внешнем виде, и Папаша Тони периодически срывался по этому поводу, впрочем, быстро умолкая, потому что логичность найденного выхода было трудно оспорить. Тем не менее, шлепая по грязному полю, Анжело бодро насвистывал. Рабочие, проклиная слякоть, уже устанавливали манеж.

— Хорошее было кино? — спросил Томми.

Анжело лениво улыбнулся.

— Вот, что я тебе скажу. Если ты идешь в кино с девушкой и потом можешь сказать, хороший был фильм или плохой, то либо тебе меньше двенадцати, либо больше семидесяти, либо ты голубее неба.

Томми натужно усмехнулся:

— Я запомню.

Потом они погрузились в привычные хлопоты, наблюдая, как устанавливают стойки, проверяя натяжение канатов и строп, учитывая миллионы деталей, которые нельзя было оставить без внимания, потому что от надежности каждого винтика и скобы зависел не только успех номера, но и их жизни. К тому времени, как они вернулись в трейлер, Марио уже приготовил кофе, а Папаша Тони нашел местную булочную и принес пакет свежих булочек. Стащив измазанную обувь, Томми скользнул на свое место.

— Знаете, — начал он, — тут рабочие говорили, что ночью совсем близко прошел торнадо.

Марио сверкнул на Томми быстрой многозначительной улыбкой.

— Так я и думал.

Папаша Тони щедро намазывал булку маслом.

— Мэтт, помнишь, как Элисса боялась грозы? Вскакивала и бежала в постель к матери, или к тебе, или к любому, кто был рядом…