Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 161)

— Тебе еще понадобилась моя жена, верно? Ты даже дал ей единственное, чего не мог я — ребенка.

— Джонни, это нечестно, — вмешалась Стелла. Лицо ее было залито слезами, которые она даже не пыталась утереть. — Ты мог бы дать мне твоего. Вот чего я тогда хотела.

— Стелла, Стелла, детка…

Лицо его сморщилось, но он продолжал стоять неподвижно, как камень.

— Что у нас осталось, Джонни? Только семья, только… Сантелли. Ты хотел, чтобы я летала. Тогда для тебя это значило все, даже больше, чем ребенок. Я и сама этого хотела. Быть Сантелли, одной из Летающих Сантелли. А теперь я стала, и для меня это значит больше всего на свете!

Создавалось впечатление, будто они были одни в этой комнате.

— Как ты думаешь, почему я не ушла от тебя? Семья — все, что у меня оставалось, оставалось у нас. А теперь ты хочешь променять ее на какое-то убогое шоу? Что ж, иди! Но без меня! Люсия сказала, ты чужой, ты не принадлежишь к семье! А я не чужая! Семья значит для меня все, и теперь даже ты не сможешь меня отсюда забрать! Я летаю, Джонни! Я Сантелли! А ты будь кем угодно! Но я та, кто я есть и кем хочу быть… одна из Летающих Сантелли!

Она уткнулась лицом в ладони и зарыдала.

— Стелла, Стелла, — Джонни притянул ее к себе. — Стелла, детка…

Тут ему пришлось замолчать, потому что голос его подвел. Справившись с собой, он произнес:

— Ладно, Стел. Все, что пожелаешь, детка. Все, чего я хотел… веришь или нет, было для тебя. Я просто не мог тебе этого объяснить. Но все, чего я хочу — чтобы ты, я… и ребенок были вместе.

Джонни поднял глаза и уставился на них всех поверх склоненной головы Стеллы.

Она вскинула руки, и они обнялись. И он сказал с отчаянной бравадой:

— Черт побери, я ведь тоже Сантелли!

ГЛАВА 18

Как всегда создавалось впечатление, что времени катастрофически не хватает, и как всегда перед самым отъездом выяснилось, что все уже сделано и даже осталось время шататься без дела и беспокоиться.

На этот раз не было генеральной репетиции в зале. Джонни надо было уезжать с первым составом цирка Старра, путешествующим железной дорогой. Стелла и Сюзи отправлялись с ним. Марио и Томми предстояло за два дня до открытия лететь в Нью-Йорк.

— Он говорит, у нас здесь ничего не меняется, — поделился Марио с Томми, пакуя костюмы. — Но он сам порядочно изменился.

— Вот это он не изменил, — Томми отложил одну из зелено-золотых накидок.

На открытии в Гарден им предстояло надевать те же костюмы, что на съемках — серебристо-белые, которые носил Барни Парриш и его партнеры — и так до конца контракта на Мэдисон-сквер-гарден. В дорогу же они брали обычные цвета Сантелли — зеленый и золотой.

— Знаешь, — сказал Томми. — На самом деле мне никогда особенно не нравился зеленый и золотой.

Марио засмеялся.

— Вообще-то, мне тоже. Но это была часть традиции. Пусть Джонни что-нибудь изменит, если сможет. А если даже он не сможет, значит, это вообще нельзя изменить!

Люсия и Анжело отвезли их в аэропорт. Люсия сердечно обняла Марио и поцеловала, а спустя секунду, поднявшись на цыпочки, поцеловала и Томми.

— Если бы Папаша дожил до этого момента. Как бы он был счастлив, как бы гордился!

— Верно, — охотно согласился Анжело. — В семье двадцать лет не было никого подобного. Мне далеко до такого уровня.

Марио, сияя, бросился к нему с распростертыми объятиями. Анжело улыбнулся чуть натянуто, но не шелохнулся, и спустя несколько неловких секунд Марио отступил. Что ж, как гимнастов Анжело смог их принять. Но и только. Возможно, этого было достаточно. Но не для Марио. Занимая свое место в самолете, он уныло сказал:

— Черт побери, Томми, Анжело меня вырастил! Можно ли меня винить?

— А кто кого обвиняет? — откликнулся Томми, откидываясь на спинку сиденья. И тихо прибавил: — Я не могу падать за тебя, Мэтт. Для тебя есть только один способ вернуться к прежним отношениям с Анжело. Ты сказал, мы не можем разбежаться. Но если бы мы разбежались, Анжело спустя неделю все забыл бы и относился к тебе по-старому… пока ты не нашел бы себе другого парня. Он не так подл, чтобы потребовать у тебя выбирать между мной и семьей, да и знает, что Люсия все равно бы его не послушала. И он уж точно не скажет: «Выбирай: или Томми, или я», скорее пойдет и повесится. Особенно теперь, когда знает, в чем дело…

Анжело ревнует. Но даже себе в этом признаться не может, потому что это погубит его. Разрушит все, чем он является. Теперь у меня есть все, что было у Анжело. Он не знал, что хочет этого, пока не потерял. А мог бы иметь всегда…

Марио осмотрелся. Люди все прибывали, было шумно, и никто не обращал на них внимания.

— Ты же не имеешь в виду, что Анжело…

— Нет, нет. Ты же сам говорил… у Анжело это все на уровне подсознания, и, если ты вынесешь это на поверхность, он не справится. Я о другом. Просто Анжело говорит, что ты можешь быть геем, а можешь — нашим хорошим мальчиком, которого все любят. Но не одновременно.

Марио, пристегиваясь ремнем, хохотнул.

— Ну, мы себе кровать сделали, нам в ней и лежать.

— Да, помню времена, когда мы бы радовались, если бы все так устроилось.

Спустя три дня такси высадило их перед Мэдисон-сквер-гарден, где все подходящие поверхности были оклеены цирковыми афишами. На расстоянии они выглядели точно как те, что Томми видел в детстве, но при ближайшем рассмотрении можно было определить, что это просто хорошая имитация. Цвета были ярче, качество печати — лучше, шрифт — замысловатее. Джонни утверждал, что старый цирк мертв, и в каком-то смысле он был прав. Если современной инкарнации цирка суждено было пережить холодную войну, атомные бомбы и телевизионный бум, что-то обязано было измениться.

Но некоторые вещи неизменны… Вся их жизнь была поиском компромисса между тем, чего менять нельзя, и тем, что надо менять обязательно. И кое-какие изменения — в обществе, например, которые позволят им открыто признавать свои отношения — наступят слишком поздно. В некотором смысле для них уже было слишком поздно: их судьбы сформировались под влиянием постоянной борьбы и нужды в скрытности. Лет через двадцать Томми взглянет на молодых, выросших в атмосфере терпимости и вседозволенности, и ощутит лишь сожаление о том, как легко могла бы сложиться их жизнь без вечной секретности.

Внутри были девушки из воздушного балета: пили, сбившись в группки, кофе из бумажных стаканчиков и щебетали высокими голосами. Фрагменты разговоров долетали до Томми и Марио, сразу давая понять, где они оказались.

— … и он сказал, что шестеро разведчиков талантов из Бродвейских шоу ищут девушек для хора…

— …упала на проволоку и схлопотала порез в дюйм глубиной на ребрах…

— … стрелять из пушки? За кого вы меня принимаете, спросила я. А он ответил, милочка, раз вы в моем номере…

— … ослепил Дино вспышкой, когда он бросал нож, и следующее, что я поняла, что у меня вся блузка в крови, зрители онемели, а я просто сказала: «Заканчивай номер, ragazzo»…

— …мне все равно, я не поеду на слоне. У меня от него астма начинается, могу справку показать…

Когда они пересекали холл, кое-кто из женщин обернулся на них, и Томми уловил шепот: «Сантелли… новый фильм про Парриша». А потом: «А рыженький симпатяшка», но он к этому привык и знал, что рано или поздно пойдет другой шепот «Не тратьте на этого время». Девушки из шоу вечно все про всех знали.

Навстречу торопился мужчина в комбинезоне, в одной руке у него был кролик, в другой — ведро краски. В самой середине холла сидел на складном стуле человек и просматривал список длиной фута три. Толстяк мастерил какой-то рог.

За тремя широкими дверями на них навалилась какофония звуков: свистки, гудки, будто где-то разогревался оркестр, кто-то монотонно считал с сильным французским акцентом: «Г’аз, два, г‘аз, два, аллэ-оп!» И жутковатый рев слона — звук, который ни с чем не спутаешь.

Разворачивали манежи; на том, который должен быть центральным, устанавливали воздушный аппарат. Джонни, легко узнаваемый даже с такого расстояния, светловолосый, в солнечных очках, стоял у подножия, сунув руки в карманы, и орал:

— Да не так, идиот! Черт побери, мне что, самому подниматься и все делать! Так я сейчас поднимусь!

Томми засмеялся.

— Да, — сказал Марио, — некоторые вещи не меняются. Хочешь найти Сантелли — послушай, где громче всего вопят.

— А он еще когда-то зубоскалил, что это ты станешь новым Папашей Тони.

Когда они подошли к аппарату, Джонни обернулся и кивнул. Марио кивнул в ответ.

— Где Стелла?

— В отеле. Взяла для Сюзи няню.

— Слушай, — отрывисто сказал Марио, — я хочу, чтобы вы удочерили Сюзи. Законно.

Джонни моргнул.

— Стелла тоже хочет. Но неужели это так необходимо? Может, без судов обойдемся?

Марио взглянул на аппарат.

— Если со мной что-то случится, Люсия слишком стара, чтобы со всем этим разбираться.

— Конечно, парень. Как скажешь. Но тебе не кажется, что здесь не место и не время обсуждать такие вещи? Слушай, Мэтт, мы все будем ужинать с Люсией… она же нормально добралась?

— Да, она в нашем отеле.

— Отлично. Там и поговорим. Джим Фортунати вернулся с киношниками, разыскивает тебя все утро. Иди к ним и поддерживай репутацию Сантелли, которые никогда не опаздывают, а я постараюсь найти человека, который в состоянии закрутить пару гаек без моего участия. У нас только… да, восемнадцать часов до открытия, а труппы на проволоке все еще нет. Они летели из Рима… наверное, застряли в аэропорту.