Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 141)

— Мне просто тошно слышать, как дети простодушно выкладывают, что их отцы считают всех танцоров геями. Такое ощущение, будто это хуже смерти. Даже если бы это была правда… а это не так.

— Просто такие вещи трудно понять, пока… сам не почувствуешь, — вставил Томми. — А потом уже слишком поздно. Как заставить понять тех, у кого нет такого опыта?

— Возможно, — жестко сказал Барт, — надо сделать то, чего мы побоялись перед этими мальчиками. Поговорить прямо. Так и сказать: «Послушай, парень, я гей, но это, во-первых, не делает меня женоподобным, а во-вторых, я не рыщу по округе, только и думая, как бы изнасиловать первого встречного».

Марио криво улыбнулся.

— Сказать и оказаться в грязи по макушку.

— Безусловно, — проговорил Барт с неожиданным отчаянием.

В волнении он криво повязал галстук и теперь мучительно его перевязывал.

— Я чувствую себя шпионом. Или каким-то двойным агентом. На экране расточаю любовь и романтику, а в жизни… Боже, как меня это все достало. На меня вешаются женщины, я получаю любовные записки десятками, а мне просто хочется встать и заорать, что я совсем не такой и мне это не нужно.

Голос его подрагивал. Замолкнув, Барт принялся трясущимися руками зажигать сигарету.

— Я тебя понимаю, — сказал Марио. — Наверное, всем нам это знакомо. Но таков мир, и вряд ли мы можем что-то изменить. Разве что вернуться во времена той книги, которую ты мне когда-то дал. Про Грецию и священный отряд.

Слабо улыбнувшись Барту, он повторил отрывок, который цитировал несколько лет назад Томми.

— Любовь и дружба принимают свою чистейшую форму в отношениях между мужчинами. В Спарте каждому достойному мальчику полагалось иметь зрелого любовника, который был ему наставником и образцом мужественности. Эээ, черт, дальше забыл. Что-то вроде того, что оба скорее бы умерли, чем выставили себя в недостойном свете в глазах друг друга.

— Ты и твои дурацкие древние греки, — мрачно протянул Барт. — Знаю, знаю. Греки могли то, греки могли се. А мне в наши времена от этого какая польза?

Марио тронул его за плечо, и Томми вспомнил, что когда-то они спали друг с другом. Теперь стало очевидно, что их связывало нечто большее, чем просто секс.

— Ты не знаешь, что это значило для меня. Когда я поступил в колледж, именно ты сказал, что мне надо познакомиться с греческой литературой. Разве ты не понимаешь, каким откровением для меня это стало? До этого я считал, что один такой, кроме разве что парочки дегенератов. И я думал, что в конце концов тоже таким сделаюсь. А потом я встретил тебя и понял, что… среди гомосексуалов есть и хорошие люди, что человек может быть геем, но оставаться при этом… достойным, честным, целеустремленным… творческим.

Он приобнял Барта за плечи.

— Вся эта штука насчет вдохновения и примера для подражания. Иисусе, разве ты не понимаешь, кем ты был для меня? Мне понадобились все эти книги… и не только они… чтобы вернуть себе хоть каплю самоуважения. Я уже не говорю о том, чтобы чувствовать себя нормальным и правильным, но хотя бы набраться смелости продолжать с этим жить.

Барт упрямо отводил глаза.

— Ты идеалист, Мэтт. В твоем возрасте я тоже таким был. Но какая от этого польза?

— По-моему, ты не так уж изменился. Хотя ты, конечно, прав. Было бы лучше, если бы могли быть так же честны с этими детьми, как… как друг с другом. Если бы не пришлось бояться, как бы чего не вышло.

Барт рассмеялся, разбивая напряжение.

— Ага, я прямо это вижу. Вводим, значит, во всех старших школах и колледжах древнегреческие идеалы, приставляем к каждому мальчику старшего товарища, который будет учить его благородным идеям. А потом пытаемся убедить всех и каждого, насколько чисты и высоки такие отношения.

Он улыбнулся Марио и — будто бы забыв, что с ними Томми — взъерошил ему волосы, как маленькому.

— Если бы все поддерживали твои идеи, гомосексуалам в этом мире жилось бы легче.

— Обрати внимание, — ласково сказал Марио, — откуда, по-твоему, я взял эти идеи? Конечно же, у тебя.

ГЛАВА 13

Томми проснулся с настойчивой мыслью, что ему непременно надо спуститься в зал: там собиралось случиться что-то страшное. Не включая свет, он вышел из комнаты, по темному коридору прошел к лестнице, спустился, миновал кухню и добрался до деревянных ступеней, ведущих к бывшему бальному залу. Ни в коридоре, ни на лестнице никого не было, собственные шаги были не слышны, но в зале горел свет — мягкий зеленоватый свет, идущий как будто отовсюду сразу.

На аппарате вниз головой раскачивался в ловиторке Джонни, а Марио стоял на мостике, сжимая трапецию. Слишком поздно. Все, что мог Томми, это смотреть на экран, установленный у подножия аппарата, и следить, как Марио раскачивается — туда, обратно, все выше, выше, выше.

— Хватит тянуть резину! — крикнул Джонни. — Либо ты делаешь тройное, либо больше никогда ничего не добьешься!

Томми заскрипел зубами, услышав его презрительный тон.

Стелла держалась за перекладину рядом с Марио, и Барт тоже был здесь, стоял возле Томми, смотрел на экран и говорил:

— Видишь, как они летают? Они любят друг друга, сразу видно.

Но это не имело значения, потому что Стелла оказалась на мостике, а Марио раскачивался — в ровном непрерывном ритме, туда и обратно, набирая скорость и высоту, а Джонни ждал его, и Томми знал, что Марио собирается пробовать тройное.

Он не готов… Но он мог лишь смотреть на две движущиеся фигуры, как часто делал в цирке Вудс-Вэйленда, только взгляд его в кои-то веки не был устремлен на Марио, сознание не было заполнено лишь им. Теперь Томми следил за Джонни на экране — с болезненным обостренным вниманием. Слишком медленно. Надо выше, не дотягиваешь…

Собственные мышцы сокращались, каким-то внутренним усилием он пытался ускорить Джонни, подтолкнуть его, даже дышать вместо него. Марио отпустил перекладину, перевернулся раз, второй, третий… Господи, он промахнется…

Третий, третий… третий оборот на экране, как в замедленной съемке, и вниз, вниз, плашмя, не сворачиваясь, медленнее, еще медленнее, тяжелый удар, тело спружинивает о сетку, падает обратно, проваливается, как в трясину — безжизненное, сломанное, мертвое.

Томми ощутил, как в горле зарождается вопль.

— Марио! Марио! Кто-нибудь! Марио… Быстрее! Джонни, Папаша, Анжело! Марио… Он мертв… Марио!

Но ответа не было, в зале стояла тишина, только его собственный голос отражался от стен, и экран показывал распростертое неподвижное тело… А потом смолкли и крики, они никогда не звучали, их никогда не было. Вокруг царила темнота, и Томми сидел на кровати, тяжело дыша и всхлипывая.

— Томми? — пробормотал Марио. — В чем дело, малыш? Что?

В комнате было темно и тепло, и до Томми медленно доходило, что все случилось не по-настоящему. В зале неоткуда было взяться экрану. Марио только во внезапном помрачении рассудка согласился бы пробовать тройное с Джонни.

Этот ужасный оборот и долгое падение — ничего этого не было. Сон. Слава Богу, всего лишь кошмар. Томми все еще давился немыми воплями, но уже понимал, что Марио здесь — в безопасности, целый, живой, теплый — и понемногу приходил в себя. Продолжая всхлипывать, он вцепился в Марио изо всех сил.

— Везунчик, — Марио обнял его в ответ. — Ты чего, парень? Что случилось?

— Ты здесь, — выдавил Томми. — Ты живой, ты не разбился.

— Боже, — вздохнул Марио, крепче прижимая его к себе, — опять. Томми, Томми, все хорошо, ты со мной… Ну давай, возьми себя в руки. Ты здесь, со мной…

Томми чувствовал его теплое дыхание, жар его тела, и комок в груди ослабевал. Прерывистые всхлипы сменились долгими дрожащими вздохами.

— Мне казалось, будто я внизу, — смущенно пробормотал он. — Там был экран… и ты лежал мертвый…

— Ничего, ничего, все уже хорошо, — утешал Марио. — Ты здесь, проснулся, я рядом. Давай под одеяло, замерзнешь. Ложись, я тебя согрею…

Медленно расслабляясь в тепле его тела, Томми неловко рассмеялся.

— Прости, не хотел тебя будить. Просто не понял, что это сон. Думал, что проснулся прямо здесь и пошел в зал…

— Знаю, знаю. Ничего страшного.

Марио по старой привычке коснулся его ступни своей, сжал длинными гибкими пальцами. Живой, настоящий, теплый — а не отталкивающая мертвая груда мяса.

— Ты живой, — пробормотал Томми ему в плечо. — По-настоящему. Мне приходится все время себе об этом напоминать.

— Я знаю, каково это, — сказал Марио. — В тот год, когда упала Лу, мы все просыпались, вопя на весь дом. Именно тогда я повадился лазать в кровать Лисс. Анжело злился, но мне все снилось, будто это она упала и разбилась, и я просто должен был убедиться, что она в порядке… А когда я работал у Старра, мне начало сниться, как будто я снова с Анжело, но в ловиторке он внезапно превращается в Лионеля, и я вскакивал в холодном поту. Забавно. Мне нравился Лионель, я доверял ему, но эти дурацкие сны меня не отпускали!

Вскоре Марио уснул, однако Томми продолжал за него цепляться — никак не мог убедить себя, что Марио живой, а не лежит бездыханный на полу тренировочного зала. Прошло долгое время, прежде чем он задремал. Перед глазами поплыли размытые образы: иллюстрации из старой книги, поход в музей, изображения на античных вазах, атлеты, бегущие, берущие препятствия, обнаженные, с факелами в руках.

Если я и хорош в чем-то, это он сделал меня таким. Я несу его честь, как зажженный факел, переданный мне другими — чтобы донести его ярко горящим и передать следующим…