Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 106)
Внутри трейлера оказалась единственная потрепанная комнатушка. С одной стороны размещались раковина и маленькая плита, с другой — диванчик, раскладывающийся в кровать. На столе Томми увидел открытый пакет с фруктами, половинка апельсина лежала на клетчатой скатерти. Красные трико, которые Марио надевал на представление, висели, аккуратно обернутые в целлофан, чтобы не запылились.
— Присаживайся, — Марио взял апельсин и отломил дольку. Указал Томми на пакет. — Будешь?
— Раньше ты ел шоколадки, — улыбнулся Томми.
Взял апельсин и принялся чистить.
— Приходится следить за весом. Я больше не ем сладости. Том, откуда ты тут взялся?
Внутри Томми забурлил гнев.
— Это я должен спрашивать! Ты выступал с Фортунати! Что ты забыл в этом балагане?
— Я проработал с Лионелем два сезона. Потом упал, и нам пришлось разойтись, — Марио швырнул кожуру на стол. — Куда ты, черт подери, делся тем вечером? Люсия чуть с ума не сошла от беспокойства… Куда ты ушел?
Томми разглядывал тщательно подметенный пол. В комнате витали привычные запахи: кофе, гвоздика, канифоль, пот. Марио упал на стул и в упор смотрел на Томми. Он все еще оставался полуголым, и Томми смутно, как нечто из прошлой жизни, вспомнил, что когда-то Марио избегал показываться без рубашки, стесняясь рубцов и ожогов от сетки. Его руки и плечи представляли собой массу старых шрамов, просвечивающих сквозь загар.
— Давай на время отложим сантименты, ладно? Где здесь можно перекусить?
Есть разговор. Если, конечно… — перед глазами проплыли мельком увиденный взгляд ловитора и явно очарованный мальчик, — если, конечно, тебя никто не ждет.
— Нет, парень, я все тот же нелюдимый негодяй, что и прежде, — на лице Марио сверкнуло подобие былой ухмылки. — Посиди, я оденусь.
К тому времени, как он вернулся, Томми успел доесть апельсин. На Марио были черные брюки и черная водолазка — не то старая, из тех, что сохранились со времен балетной школы, не то точная ее копия. Он расчесывался, и в темных кудрях различалась паутина седины. Анжело тоже начал рано седеть, вспомнил Томми.
Они вышли к стоянке, где осталась только одна машина. Марио взял было Томми за руку, но быстро отстранился. Томми, искоса поглядывая на него, заметил, какое у Марио бледное изможденное лицо, и в груди заныла старая пронзительная нежность. Пришлось приложить серьезные усилия, чтобы не обнять его прямо посреди стоянки. Тем более что все прошло, они расстались.
Марио теперь другой, даже был женат. Томми сам обозначил их отношения, сказав: «Передай, что к нему приехал брат». Марио принял его как есть, и это было больше, чем он заслуживал.
— Вот моя машина.
Марио присвистнул.
— Ты ограбил банк?
— Ага, тот, что в свинье-копилке. За время службы кое-что накопилось. В армии особо не на что тратиться, если, конечно, не играешь в карты или не бегаешь по фройляйн.
Марио открыл дверцу.
— Как? Ты не бегал по фройляйн?
Томми прикусил язык, сдерживая ответ, на который напрашивался Марио.
— Так и не смог выучить их язык. Осторожно с пальцами…
Захлопнув дверцу, Томми сел за руль. Когда он поворачивал ключ, Марио, потянувшись, поймал его запястье и посмотрел на ладонь.
— Никаких мозолей?
— Я не был на аппарате с тех пор, как мы разбежались. Где тут можно чего-нибудь перехватить?
— Ниже по улице есть кафе. Ребята говорили, там неплохо кормят. С учетом того, что Абилин городом гурманов не назовешь, конечно.
Томми впервые услышал в его голосе намек на прежнюю ироничность. И сам сказал как можно беспечнее:
— После армейской кормежки любая дрянь деликатесом покажется.
Кафе было маленькое и прокуренное, от жарящихся гамбургеров пахло жиром. Томми заказал сэндвич, Марио взял только кофе.
— У меня представление через пару часов.
Когда принесли еду, он поинтересовался:
— В армии правда плохая еда? Помню, во время войны мы вечно слышали, как их здорово кормят, даже когда мясо и сахар выдавали по карточкам.
Томми пожал плечами.
— Может, руководство считало, что нас следует закалить так, чтобы нам было все равно, чем питаться? — он откусил от сэндвича. — Когда нас тренировали, готовка была всего лишь еще одним способом усложнить нам жизнь. Ты уверен, что ничего хочешь? Мороженое? Милкшейк?
Вокруг были обшарпанные голые деревянные стены. Кто-то сунул пятак в музыкальный автомат, и из динамиков полились заунывные гитарные аккорды, сопровождающиеся гнусавым голосом.
— Ну и старье!
— А по-моему, неплохая гитара, — отозвался Томми.
— Том, куда ты направляешься? Собираешься задержаться?
— Да я вроде как бродяжничаю, — Томми понимал, что никогда не признается Марио, что искал его. — Даже и не думал, что увижу тебя здесь.
Марио ухмыльнулся уголком рта.
— Я и сам не ожидал себя здесь увидеть, — он посмотрел на запястья Томми. — Кажется, ты сохранил форму.
— Меня спросили, чем я занимался на гражданке, и я, дурак, ляпнул, что был гимнастом. Вот и угодил в группу физической подготовки. Первые два года смотрел, как отжимаются новобранцы. Стал сержантом первого класса. Потом уехал служить в Берлин, — Томми хмыкнул. — Пытался попасть в военную полицию. Меня даже взяли, несмотря на рост.
— Тебе понравилось в армии?
— Не особенно. Надоело отзываться на Коротышку.
Томми обнаружил, что не хочет развивать эту тему. Слишком много мужских тел, шума, ора и приказов, которым приходилось беспрекословно подчиняться, потому что другого выбора не было. Железная дисциплина была и у Сантелли, но ей он следовал охотно — то было средство добиться желаемого. Армейские порядки, направленные лишь на то, чтобы руководить людьми, казались бессмысленными. Томми поразило понимание, что он несколько лет прожил эдакой марионеткой, слепо следующей указаниям. А теперь он снова направлялся куда-то по своему почину, пусть это и был всего лишь затерянный хайвэй, о котором завывал парень из музыкального автомата.
— Давай не будем об армии, если не возражаешь. Лучше расскажи о себе. Я разговаривал с Джо в Калифорнии. Он сказал, что ты давным-давно не был дома. Что ты здесь делаешь?
Марио взял чашку, попробовал холодный горький кофе и скривился.
— Я долго не летал. Ты, наверное, слышал, что Лионель порвал плечо, а я снова сломал это запястье, которое и без того задавало мне жару. Я работал в балагане, был в Мексике, потом год здесь… Слушай, давай я как-нибудь потом все расскажу, не сейчас, ладно? У меня представление.
— Да, как скажешь.
— Говоришь, ты виделся с Джо? Как там все?
— Наверное, нормально. Я больше ни с кем не пересекался.
Ага, сидел в машине, как придурок, боялся в дверь позвонить…
Уже снова на стоянке Марио сказал:
— Лучше оставь ее на заднем дворе, тут кое-кто любит по чужим машинам шариться. И вещи в трейлер отнеси, а то здесь такие молодчики есть, что собаку у слепого уведут.
Томми, пораженно нахмурившись, последовал совету. Он всегда считал цирковых очень честными, особенно по отношению к коллегам.
Вечернее представление Томми смотреть не стал — только на несколько минут задержался у выхода взглянуть на полеты. Увиденное озадачило его еще больше. После шоу Марио, переодевшись, сказал:
— Обычно мы с Реддиками вместе ужинаем, но они видели твою машину, знают, что у меня есть компания, и не будут мешать. Сейчас стоянка четыре дня, мы уезжаем только послезавтра — в Одессу. Останешься на ужин? Яичница с беконом пойдет?
— Конечно. Давай помогу.
Оба были рады возможности занять руки. Покончив с едой, они убрали посуду, и Томми, наконец, оформил свое недоумение в слова.
— Марио, я не понимаю. Я думал, ты принял решение. Потому, собственно, и ушел — чтобы ты мог выступать у Старра, на центральном ринге. Что случилось? Куда все делось? Где твоя жена, твой ребенок? И… и… — самая важная часть повисла на языке, — как ты мог так опуститься? Папаша, наверное, в гробу переворачивается.