Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 82)

– Должно быть, сегодня Исия – праздник в честь Исиды, – заметил Геренний Сенецион, один из наиболее важных гостей. – В это время года почитатели Исиды возвещают о том, как богиня отправилась на поиски разрубленного на куски тела Осириса. Сложив все части воедино, она ненадолго оживила мертвого мужа и зачала дитя – Гора, бога солнца.

– По-моему, бриттские племена в это же время справляют какой-то свой праздник, не так ли? – спросил Тацит. – Мне вспоминается, как от деревни к деревне ходили целые шествия, люди были в масках и в устрашающих нарядах из шкур и костей.

– Верно, – подтвердил Гай. – На праздник Самайн белая кобыла вместе со своей свитой обходит все дома, и люди призывают души предков снова возродиться во чреве у женщин племени.

– Вот вам и ответ, – подхватил Маллей. – Хотя мы все называем богов разными именами, по сути своей все они – одно и то же, а значит, почитать любого из них – это и есть благочестие.

– Например, знаки бога, которого мы называем Юпитером, – дуб и молния, – промолвил Тацит. – Германцы тоже ему поклоняются, но под именем Донар, а у бриттов он зовется Танарос или Таранис.

Гай не был в этом столь уверен. Казалось немыслимым, чтобы какому-то кельтскому божеству поклонялись в огромном храме – вроде того, что воздвигли на форуме в честь Юпитера. На одном из приемов он видел женщину, про которую сказали, что она весталка, и с любопытством к ней пригляделся. Но хотя она держалась с достоинством и, уж конечно, куда более пристойно и чинно, нежели большинство знакомых ему римлянок, в ней не ощущалось того внутреннего благородства, той одухотворенности, которое отличало женщин Лесной обители. Как ни странно, египетская Исида, шествие в честь которой Гай только что видел, имела больше сходства с Великой Богиней, которой служила Эйлан.

– Сдается мне, наш британский друг уловил самую суть проблемы, – промолвил Маллей. – Наверное, именно поэтому наши отцы так яростно противились тому, чтобы в Риме утвердились чужеземные культы, такие, как культ Кибелы или Диониса. Ведь даже храм Исиды был сожжен.

– Если империя вбирает в себя все народы мира, – возразил Тацит, – тогда нам должно также признать и их богов. И я на этом настаиваю: я считаю, что в чертоге любого германского вождя вы встретите куда больше благородства, чистоты нравов и того, что мы называем благочестием, нежели в римских особняках. И ничего дурного в этом нет, пока ритуалам, на которых зиждется государство, отводится первоочередная роль.

– Вероятно, именно поэтому божественный Август распространил культ императора по всей империи, – ответил Маллей. Повисла пауза.

– Dominus et Deus…[51] – тихо проговорил кто-то, и Гай тут же вспомнил, что именно так теперь принято обращаться к императору. – Он слишком далеко зашел! Или мы возвращаемся в те времена, когда Калигула приказывал поклоняться своему любимому коню?

Гай оглянулся и с некоторым удивлением обнаружил, что слова эти произнес Флавий Клемент, родственник императора.

– Пиетас – это почтение к богам и долг перед ними, а не низкопоклонничество перед смертным! – воскликнул Сенецион. – Даже Август требовал, чтобы ему поклонялись заодно с Римом. Мы чтим не человека, но его гений: божественное начало, в нем заключенное. Верить, будто простой смертный обладает достаточной мудростью и могуществом, чтобы править империей, – это воистину нечестие.

Воцарилось неловкое молчание.

– Однако ж в провинциях культ императора становится объединяющей силой, – с жаром заговорил Гай. – Когда никто не знает, каков император на самом деле, остается только поклоняться самой идее Божественного Правителя. Все, сплотившись воедино, воскуряют фимиам императору – какую бы религию кто бы про себя ни исповедовал.

– Все, за исключением христиан, – заметил кто-то, и гости дружно рассмеялись. Не присоединился к общему веселью один только Флавий Клемент.

– По мне, так христиан вовсе незачем преследовать и создавать новых мучеников, – промолвил Тацит. – Их вера обращена главным образом к рабам и к женщинам. И у них столько всяких сект, что они сами друг друга уничтожат, если мы только оставим их в покое!

Подали сыры и сладости, и разговор перешел на другие темы. В конце концов, здесь собрались люди цивилизованные, чуждые религиозному пылу. Но Гай поневоле размышлял про себя, а достаточно ли благочестия, долга и взаимных обязательств, чтоб напитать душу человеческую. Наверное, именно бесплодная сухость государственной религии толкает людей к чужеземным культам, таким, как культы Исиды или Христа. А может, подлинной религией Рима стали кровавые ритуалы Колизея?

А еще Гай постепенно осознавал, что среди мыслящих людей Вечного города – людей, чье общество он с каждым днем ценил все больше, – нарастает недовольство императором. Эти связи не принесут ему желанного покровительства для продвижения по службе. А если придется делать выбор между честолюбием и честью – то как он поступит?

Вскоре после прибытия Гая деловитые вольноотпущенники из штата имперского прокуратора принялись изучать присланный Лицинием отчет и оценивать его содержание с точки зрения интересов императора. Однако ж отцы города пока еще сохранили за собою достаточно власти, чтобы в свой черед ознакомиться с этими сведениями. Гай обнаружил, что его новые друзья весьма влиятельны: они добились для него приглашения выступить в сенате и после того предстать перед императором.

Утром великого дня Гай побрился с особым тщанием – пусть порою ему и казалось, что сам он куда больше смахивает на варвара, нежели бородатые Арданос и Бендейгид, но вряд ли он сумел бы объяснить это отцам-сенаторам.

В сенат Гай прибыл задолго до начала заседания; ему отвели место под статуей божественного Августа. Изваянный из мрамора император глядел со своего пьедестала холодно и недовольно – примерно так же чувствовал себя и Гай. В зал по одному и по двое входили сенаторы, негромко переговариваясь между собою; за ними следовали секретари, нагруженные вощеными дощечками, готовые записывать дебаты и решения дня. Здесь владыки мира решают судьбы народов, думал про себя Гай. На этих самых мраморных плитах когда-то обсуждали планы обороны от Ганнибала и вторжение в Британию. Река времени катила свои бурные волны через этот зал; и даже тщеславие цезарей – это не более чем легкая рябь на поверхности воды.

С началом вступительной речи прибыл император – в роскошной пурпурной тоге, снизу доверху расшитой блестящими золотыми звездами. Гай непроизвольно зажмурился. Он слыхал о toga picta – так называемой разукрашенной тоге, но ему казалось, ее носят только полководцы-триумфаторы. Здесь этот великолепный наряд производил скорее тягостное впечатление. Домициан хочет, чтоб в нем видели победителя, или просто любит пышность и блеск? – гадал про себя Гай. Он впервые видел императора так близко. Младший сын великого Веспасиана был по-солдатски широкоплеч и мускулист, с бычьей шеей, но губы капризно изгибались, а во взгляде читалась подозрительность.

Незадолго до полуденного перерыва Гая вызвали зачитать отчет Лициния о финансовом положении в Британии. Ему задали несколько вопросов, главным образом об источниках доходов, а вопрос от Клодия Маллея дал Гаю возможность упомянуть о своем участии в подавлении недавнего восстания. Несмотря на то, что в преддверии своего выступления Гай взял несколько уроков риторики, он, по всей видимости, утомил собрание своей речью. Но в конце концов ему для виду немного поаплодировали и – как и предвидел Лициний – подтвердили, что в следующем году значительный процент налоговых поступлений разрешено будет оставить в Британии. Посколько Лициний послал зятя в Рим в первую очередь за этим, Гай почти не удивился.

Беседа с Домицианом продлилась недолго. Императора ждали другие дела, и он уже спешил прочь, на ходу снимая роскошную тогу, но задержался ровно настолько, чтобы небрежно поблагодарить Гая.

– Ты ведь служил в армии? – уточнил он.

– Трибуном во II легионе. Я имел честь сражаться под твоим началом в Дакии, – тщательно выбирая слова, ответствовал Гай.

– Хммм… Что ж, придется нам подыскать для тебя какую-нибудь должность в провинциях, – равнодушно обронил император и отвернулся.

– Dominus et Deus, – рявкнул Гай, отдавая честь, и возненавидел сам себя за эти слова.

Домой Гай возвращался в одном паланкине с Клодием Маллеем. Им впервые за весь день предоставилась возможность поговорить с глазу на глаз.

– Ну, как тебе сенат? – полюбопытствовал Маллей.

– Побывав в сенате, я еще больше горжусь тем, что я римлянин, – не покривив душою, ответил Гай.

– А что ты думаешь об императоре?

Гай молчал. Спустя какое-то время сенатор вздохнул.

– Ты сам видишь, как обстоят дела, – тихо проговорил он. – Я не могу открыто тебе покровительствовать, во всяком случае пока. Дружба со мною навлекает на тебя опасности, хотя сулит и выгоды, и если ты готов рискнуть, я буду рад принять тебя в число своих клиентов[52]. Я могу добиться для тебя должности прокуратора, отвечающего за снабжение армии в Британии. Так-то тебя бы отправили служить в какую-нибудь другую провинцию, но я думаю, что нам ты будешь куда полезнее в земле, которую лучше всего знаешь.

Равнодушное безразличие императора расхолодило Гая, но это доверительное «нам» вновь пробудило лучшие чувства в его душе. Может статься, нет больше того Рима, почтение к которому внушали юноше отец и Лициний, но Гаю казалось, что с такими вождями, как Маллей и Агрикола, истинный дух Рима еще удастся возродить.