Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 77)

– Где Кинрик? – быстро спросила Эйлан, понизив голос. Жив ли еще ее молочный брат? – Что ему от нас нужно?

Незнакомец обреченно пожал плечами.

– Кинрик? В бегах, наверное. Возможно, сюда еще подтянутся такие же, как я, – ища, где бы укрыться, чтобы залечить раны.

Эйлан кивнула.

– За кухнями в лес уходит тропа. Она ведет к хижине, где наши жрицы иногда уединяются для размышлений и молитвы. Ступай туда. Переночуешь, выспишься, поесть тебе принесут. – Плечи беглеца поникли. «А достанет ли у него сил добрести до лесного прибежища?» – задумалась про себя Эйлан.

– Хвала Великой Богине, – пробормотал он. – Будь благословенна и ты, за то, что помогла мне. – Он с трудом поднялся на ноги, почтительно поклонился статуе – и скрылся в ночи – на удивление тихо, почти беззвучно.

А Эйлан еще долго сидела там, у источника, прислушиваясь к плеску воды и завороженно следя, как мерцает на стене отблеск светильника.

«О Богиня, – молилась она, – сжалься над беглецами; сжалься над нами всеми! Через месяц настанет праздник летнего солнцестояния; Арданос потребует, чтобы я велела народу примириться с этим последним ударом, а мой отец захочет, чтобы бритты восстали и отомстили за Воронов огнем и мечом. Что мне сказать людям? Как принести в эту землю мир?»

Эйлан прождала долго – как ей показалось, целую вечность! – но никаких видений взору ее явлено не было: только вода непрестанно сочилась из трещины в камне и утекала вниз по холму.

Гай писал письмо у себя на квартире в крепости Колонии Агриппины, прислушиваясь к шуму дождя. Наверное, в Нижней Германии на самом-то деле не сильно мокрее, чем в Британии, но весна выдалась дождливая. Два года, проведенные в чужих краях, пролетели незаметно, словно неделя-другая, – сперва ему случилось повоевать в землях к северу и к западу от Италии, а теперь вот судьба забросила его сюда, где Рейн вырывается из ущелья и, петляя по заболоченным равнинам, устремляется к северному морю. Но сегодня на Гая вдруг накатила тоска: казалось, он не был дома вот уже целую вечность.

Он обмакнул перо в чернильницу и принялся выводить следующую фразу – буква за буквой. Писал он Лицинию. «За два года регулярного обмена посланиями я научился владеть пером не хуже своего раба-секретаря», – криво усмехнувшись, подумал про себя Гай. Поначалу пришлось попотеть, но со временем он оценил пользу личной переписки.

«…закончился суд над последними легионерами, которые год назад примкнули к мятежу Сатурнина[40]; почти все они переведены в другие легионы, – аккуратно водил пером Гай. – Новый приказ императора, согласно которому в каждом лагере должно стоять не больше одного легиона, порождает некоторые неудобства, а инженеры перегружены работой. Не знаю, удастся ли таким образом предотвратить заговоры, но, наверное, равномерно растянуть наши силы вдоль границы и в самом деле неплохо. А в Британии этот приказ выполняется?»

Гай на миг отвлекся, прислушиваясь к мерному стуку подбитых железом сандалий по каменной мостовой, – мимо прошел отряд стражи. Молодой офицер снова склонился над письмом.

«Поговаривают, что маркоманы и квады опять вздумали своевольничать: Домициан вынужден был прервать свой поход на Дакию, чтобы их утихомирить. Я бы посоветовал по возможности заключить союз с королем Децебалом – и пусть даки сами разбираются с маркоманами. Однако ж император до сих пор не ввел меня в избранный круг своих советников, так что не могу знать, что он предпримет».

Молодой офицер улыбнулся, зная, что Лициний оценит шутку. Еще до того, как Гая, служившего во II легионе в Дакии, перевели в Германию командовать отрядом конницы, ему несколько раз случалось бывать в присутствии императора, но Гай очень сомневался, что Домициан подозревает о его существовании.

«Обучение моего крыла проходит успешно. Дислоцированные здесь бриганты – бесстрашные наездники и весьма рады, что их командир говорит с ними на их родном языке. Бедолаги, должно быть, так же стосковались по дому, как и я. Передавай от меня привет Юлии и детям. Целла, наверное, уже совсем большая девочка; даже не верится, что малышке Секунде пошел второй год».

«Британия мне представляется мирной гаванью в сравнении с германским пограничьем, – продолжал он, – но, наверное, это только иллюзия. Я тут краем уха слышал, как кто-то из новобранцев упомянул про воронов – и мне внезапно вспомнилось тайное общество, о котором мы столько слышали несколько лет назад…»

Гаем вдруг овладела непонятная тревога. Он снова отложил перо, твердя себе, что беспокоиться нет причин: это просто затяжной дождь действует ему на нервы. Но не успел он вернуться к письму, как раздался стук в дверь: его требовал к себе легат. Гай завернулся в плащ и вышел, теряясь в догадках.

– Пришел новый приказ, трибун, – сообщил командующий легионом. – Должен признать, мне жаль с тобой расставаться – ты у нас на превосходном счету…

– Крыло перебрасывают куда-то еще? – Гай недоуменно глядел на легата: обычно о перемещениях такого рода в лагере узнавали из слухов и сплетен задолго до официального приказа.

– Только тебя, юноша, – к превеликому моему сожалению. Тебя переводят под начало наместника Британии. Похоже, там какая-то местная заварушка и понадобился человек с твоим опытом.

«Вóроны…» – подумал Гай, и перед его внутренним взором возникло лицо Кинрика – угрюмое, искаженное ненавистью, – каким запомнилось ему по последней встрече. «Впредь буду больше доверять предчувствиям». Понятно, что к этому вызову приложил руку Лициний. Таких офицеров, как он, Гай, на границе полным-полно, и привлечь к себе внимание влиятельного покровителя ему удалось бы разве что по невероятно счастливой случайности. Но если он сумеет предотвратить бунт…

Лициний наверняка уже поздравляет себя с тем, что изыскал для зятя прекрасную возможность выполнить долг и одновременно продвинуться по службе. И один только Гай знал и понимал, что ради этого он должен уничтожить человека, который когда-то был ему другом. Он с трудом выдавил из себя учтивый ответ, пропустил мимо ушей прощальные напутствия легата и вернулся на квартиру укладывать вещи.

Дни шли за днями, близился праздник летнего солнцестояния; повсюду перешептывались о несостоявшемся восстании Воронов. Эйлан понадеялась было, что в качестве ответной меры наместник наложит запрет на публичные сборища. Но, по-видимому, власти решили делать вид, будто ничего ровным счетом не произошло – чтобы народ не выступил в поддержку бунтовщиков. От беженцев Эйлан узнала, как все было: Кинрик вернулся к своим друзьям на север, сколотил там вооруженный отряд из уцелевших в битве под горой Гравпий, а во главе отряда поставил Воронов. Это оказалось нетрудно: ведь римляне просто отступили из разоренной земли, не оставив тамошним жителям ничего, кроме ненависти.

Но потом Кинрик попытался поднять на борьбу Бригантию, область, где некогда было жестоко подавлено восстание Венуция, после чего римляне попытались отстроить королевство заново. Вероятно, бунтовщиков предал кто-то из бригантов, – возможно, даже женщина (Эйлан подумала о Картимандуе[41]), – решив, что жить в относительном достатке под игом римлян всяко лучше, чем погибнуть от римского меча.

По одному и по двое Вóроны пробирались на юг, истерзанные горем и почерневшие от отчаяния. Эйлан поручала позаботиться о них своим самым доверенным жрицам: женщины обители лечили и выхаживали раненых, снабжали их одеждой и под новыми именами отсылали дальше. Беглецы рассказывали, что Кинрик до сих пор скрывается на севере с горсткой тех, кто вышел из боя целым и невредимым; за ними вдогонку выслан особый отряд легионеров. Каледонцы снова укрылись в своих холмах, но Вóроны, эти бездомные изгои, не принадлежали ни к какому клану; им некуда было податься теперь, когда сражаться они больше не могли.

Те, что приходили в Лесную обитель, были ровесниками Кинрика, но перенесенные невзгоды и мытарства превратили их в стариков. Эйлан с тоской глядела на них, ведь во многих лицах, как и во всем облике ее сынишки Гавена, безошибочно угадывалось римское происхождение. В давнем достопамятном откровении ей было явлено: кровь римлян должно смешать с кровью бриттских племен. Но мерлин не объяснил, произойдет ли это между двумя дружественными народами или из поколения в поколения мужчины, заронив свое семя, будут сражаться и гибнуть, оставляя безутешных женщин выживать как знают.

Арданос и Лианнон, помня о трагедии на острове Мона, предпочли политику примирения и соглашательства как меньшее зло; ее отец и Кинрик явно считали, что смерть предпочтительнее рабства. Глядя на подрастающего Гавена, Эйлан знала одно: она хочет защитить своего ребенка во что бы то ни стало.

А дни все удлинялись – и вот наконец настал праздник летнего солнцестояния, и жрицы Лесной обители отправились к Девичьему холму для совершения обряда.

Еще с дороги Эйлан заметила над вершиной холма зарево громадных костров и огненные арки, выписываемые факелами на фоне темного неба. Барабаны рокотали все более напористо, дробный грохот нарастал и разносился над холмом раскатами грома. Деревенские юноши состязались друг с другом – кто выше всех подбросит факел. Короли и воинства приходят и уходят, но настоящая битва – Эйлан порою казалось, что только эта борьба и имеет смысл! – велась каждый год за то, чтобы защитить поля и взрастить новый урожай.