Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 17)

Гай перебрал в уме несколько безопасных тем для беседы и наконец сказал:

– А расскажи мне побольше о том, как в вашем племени справляют этот праздник! У силуров обычаи немного иные, и я боюсь допустить какой-нибудь промах. – Юноша решил про себя, что придумал отличное оправдание своему невежеству, ведь за всю свою жизнь он побывал на местном празднике Белтайн только однажды, еще шестилетним мальцом!

Девушка зарделась.

– В самом деле? – Вот теперь она смутилась не на шутку. – Это очень древний праздник. Наверное, когда-то у всех племен обряды были одни и те же. Арданос говорит, наши предки принесли этот обычай с собой, когда приплыли на острова. А кому и знать, как не Арданосу!

– И верно, – усмехнулся Гай. – Твой дедушка так стар – он не иначе как приплыл на том самом первом корабле из Галлии? – Девушка прыснула от смеха, и Гай облегченно выдохнул – оба разом почувствовали себя не так скованно.

– Ты видел, как зажигали священное пламя, – промолвила Эйлан. – Сегодня ночью, когда Верховная жрица явится благословить костры, мы все станем приветствовать ее как Великую Богиню. Не знаю, как уж там обстояли дела в южных племенах, но на севере в старину женщины пользовались большей свободой, нежели сегодня. Это сейчас у нас есть Верховная жрица – и есть друиды. А до прихода римлян некоторыми племенами правили королевы. Картимандуя повелевала бригантами, а ицены шли за Боудиккой.

Гай похолодел. Среди римлян именем Боудикки, Кровавой королевы, до сих пор пугали детей. В Лондинии по сей день можно было видеть следы пожара на месте сгоревшей базилики. Рабочие, закладывая фундамент – ведь город стремительно рос, – порою находили кости тех, кто пытался бежать от кровожадных иценских орд. А Эйлан, ничего не замечая, продолжала:

– Только на время войны королева ставила во главе армии военного вождя: это мог быть ее брат или супруг, но в любом случае он не обладал большой властью в народе. Королева правила от своего собственного имени, и, что ни говори, женщины лучше разбираются в делах правления, ведь каждой женщине приходится вести дом и хозяйство! Согласись, главенствовать над племенем пристало скорее женщине, нежели мужчине, который только и способен выполнять приказы военного вождя!

– Над племенем – возможно, – согласился Гай. – Но нелепо и думать о том, чтобы поставить женщину командовать легионом – или править великой империей под стать цезарям.

– Не вижу, почему бы и нет, – промолвила Эйлан. – Уж верно, женщина, привыкшая разумно распоряжаться в большой семье, сумеет править империей не хуже всякого мужчины. Разве среди римлян не было могущественных королев?

Гай поморщился, вспоминая своего наставника-грека, который заставлял его зубрить историю.

– Я слыхал, во времена императоров Клавдиев была одна злобная старуха по имени Ливия, мать обожествленного Тиберия, – осторожно подбирая слова, проговорил юноша. – Она отравила всю свою родню. Может, поэтому римляне и не в восторге от женщин-правительниц.

Молодые люди уже обогнули костры и дошли до дальнего конца праздничной площадки и до подножия могильного кургана с его покатыми склонами.

– Гавен, так, по-твоему, все женщины – зло? – спросила Эйлан.

– В тебе зла точно нет, – заверил юноша, встречая ее ясный взгляд. Глаза Эйлан напоминали озера с кристально – чистой водой – утонуть бы в них навсегда! Эти глаза – светлый источник истины. При мысли о том, что он вынужден будет и дальше обманывать девушку, Гай содрогнулся от отвращения к самому себе. Звучит нелепо, да, – но молодой римлянин был готов доверить этой юной бриттке свою жизнь – то есть открыть ей, кто он на самом деле такой.

Позади возникла какая-то суматоха. Крики и пение зазвучали ближе. Гай обернулся – молодежь тащила чучела из ивовых прутьев и соломы. Иные фигуры походили на людей, иные – на чудищ из ночного кошмара. На одной Гай заметил очень узнаваемое подобие легионерского шлема.

Волосы у римлянина встали дыбом. Он только что объяснял Эйлан, что не помнит белтайнских обрядов, но теперь – рокот ли барабанов тому виной, или мерцающие отблески, или дурманный аромат пряных трав, брошенных в огонь, – Гай внезапно понял со всей отчетливостью, что видел нечто подобное прежде. Юноша зажмурился: перед его внутренним взором возникли татуировки в виде драконов, обвивших могучие руки; послышался чей-то молодой смех. На мгновение рокот барабанов оглушил Гая; видение потонуло в крови – и в скорби, так давно подавляемой, что даже слова для нее не подберешь.

Юноша крепче вцепился в руку Эйлан.

– Дурачок! – рассмеялась Эйлан, заметив выражение его лица. – Это же просто куклы! Летнего короля или кого-то другого вместо него даже в древние времена приносили в жертву только раз в семь лет, чтобы возродить землю.

– Ты – дочь друида, – промолвил Гай, опускаясь на траву. – Тебе лучше знать.

– Я не владею знанием, которому учат в Лесной обители, но это сказание я слышала. Говорят, будто с Избранником обращались как с королем в течение целого года. Семье его воздавали почет. Все его желания исполнялись, его потчевали самыми вкусными яствами и винами, ему приводили прекраснейших девушек. Зачать дитя от бога почиталось за честь; даже служительницы святилища не были для него запретны, хотя любого другого, кто возлег со жрицей, покарали бы смертью. А по прошествии года… – Девушка замялась. – Его отдавали огню.

Эйлан сидела совсем близко. Гай вдыхал свежий, напоенный луговыми цветами аромат ее волос.

– Я слыхал, в Риме появился новый культ: его служители, приверженцы Назарянина, верят, что их пророк – сын бога и умер, чтобы искупить людские грехи, – промолвил Гай. Сам он предпочитал Митру, бога солдат.

– Приверженцы Назарянина есть не только в Риме, – подтвердила девушка. – Отец рассказывал, некоторые из них бежали в Британию от преследований императора. Друиды позволили им построить церковь на Острове Яблок далеко на юге Летней страны. Но здесь у нас отдает свою кровь земле только супруг Богини – или кто-то, кто его заменяет.

С громкими воплями молодежь принялась кидать чучела в костер: языки пламени под восторженные возгласы рвались к небу. Мимо пробежала еще одна шумная орава, Эйлан неуютно вздрогнула, и Гай покровительственно приобнял ее за плечи.

– Это они сжигают злых духов: очень скоро между двумя кострами прогонят скот, чтобы уберечь его от всех опасностей на летних пастбищах среди холмов. Огонь обладает великой властью… – Девушка внезапно покраснела – но не от жара пламени.

– А что еще происходит вокруг костров? – мягко спросил Гай. Он весь дрожал: ему стоило немалых усилий сдержаться и не притянуть девушку к себе. Даже сквозь платье он ощущал нежную мягкость ее стройного, гибкого тела. Впервые увидев Эйлан, молодой римлянин посчитал ее совсем ребенком, но теперь он понимал: рядом с ним – женщина, при всей ее хрупкости; и сознавал, как сильно его влечет к ней.

– Ну… – смущенно начала девушка, неотрывно глядя в пламя, – в эту ночь, пока пылают костры Великой Богини, влюбленные, обменявшись обетами, рука об руку прыгают через огонь, дабы почтить Богиню и попросить ее о детях. А потом вместе уходят в лес. Возможно, в древние времена не знали, откуда берутся дети; но Арданос рассказывает, что люди подметили: дети рождаются после совершения обрядов в честь Владычицы – поэтому люди по сей день соблюдают древний обычай.

– Понимаю, – мягко отозвался Гай. Пульс его участился.

– Конечно, ничего подобного дочери вождей и друидов не делают, – быстро добавила Эйлан.

– Конечно, нет, – тихо откликнулся Гай. Собственное тело подсказывало ему, что сын префекта отлично бы справился с ритуалом, но он надеялся скрыть это обстоятельство от Эйлан. Она – дочь хозяина дома, она для него неприкосновенна, словно родная сестра. – И однако ж, как чудесно было бы… – юноша глубоко вздохнул, – если бы мы с тобой могли вот так вместе почтить Богиню.

В темноте Гай не столько увидел, сколько почувствовал, как запылали ее щеки. Девушка замерла в его объятиях.

– Я никогда не думала… – еле слышно прошептала Эйлан и умолкла. Теперь затрепетала и она – но не отстранилась.

– Вот так хотел бы я выказать свою любовь к тебе, – еще тише промолвил он, словно опасаясь спугнуть лесную птаху, что опустилась на его руку. С каким целомудренным простодушием рассказала она ему про обряды Белтайна! Дочка Клотина недвусмысленно давала понять, что рада ответить на его заигрывания, но Гаю была неприятна ее распущенность. А вот теперь ему казалось, что он ни к одной девушке не испытывал таких чувств, как сейчас к Эйлан, которая так доверчиво прильнула к нему. Она сидела совсем близко: юноша ощущал тепло ее тела и с каждым вдохом впивал цветочный аромат ее светлых волос.

Вопли стихли; теперь вокруг слышались негромкие ночные шорохи: мелкие зверушки шуршали в траве там, где за могильным курганом начинался склон холма; потрескивали и гудели костры, где-то крикнула птица. Но Гай, растревоженный рассказом Эйлан, различал в весенней ночи и другие звуки. Позади них, на склоне, влюбленные предавались страсти.

Гай коснулся щеки Эйлан – словно лепестка цветка. Ласково развернул девушку лицом к себе. В ее огромных глазах плескалось изумление, губы чуть разомкнулись. Поцелуй застал ее врасплох: Эйлан вздрогнула от неожиданности, но не отпрянула. Уста ее были сладки, так сладки, что юноша привлек ее к себе и поцеловал снова – мгновение она сопротивлялась, а потом губы приоткрылись ему навстречу как распускающийся бутон.