Мэрилин Ялом – Вопрос смерти и жизни (страница 35)

Я знаю, как бы ты переживала: видя, как наш мир рушится, ты бы постоянно волновалась за меня, за наших детей и наших друзей по всему миру. Я рад, что тебе не пришлось пройти через это: ты последовала совету Ницше – ты умерла вовремя!

Три недели назад, в самом начале эпидемии, наша дочь решила временно переехать ко мне. Как ты знаешь, Ив вот-вот выйдет на пенсию. Когда твои дети уходят на покой, ты понимаешь, как на самом деле стар. К счастью, в эти последние недели руководство разрешило ей работать из дома. Ив – настоящий подарок. Она заботится обо мне, и моя тревога и депрессия постепенно ослабевают. Думаю, она спасла мне жизнь. Она следит за тем, чтобы мы соблюдали все меры безопасности, и ни с кем не контактирует. Гуляя в нашем парке, мы надеваем маски, как и все сейчас, и старательно держимся на расстоянии двух метров от других людей. Вчера, впервые за целый месяц, я сел за руль. Мы поехали в Стэнфорд и прошли от Гуманитарного центра до Овала. Даже там было безлюдно, если не считать нескольких случайных прохожих. Все они были в масках и соблюдали дистанцию. Все пусто – книжный магазин, наш клуб, библиотеки. Я не видел ни одного студента – университет полностью закрыт.

За последние три недели никто, кроме Ив и меня, не входил в наш дом – абсолютно никто, даже Глория, наша домработница. Я буду продолжать платить Глории, пока она не сможет вернуться. То же самое с садовниками, которым правительство рекомендовало оставаться в своих домах и не выходить на работу. Люди моего возраста чрезвычайно уязвимы, и, возможно, я могу умереть от этого вируса, но сейчас, впервые с тех пор, как ты ушла, я думаю, что могу сказать: «Не беспокойся обо мне: я снова начинаю возвращаться к жизни». Ты здесь, со мной, все время.

Сколько раз, Мэрилин, я тщетно напрягаю память: пытаюсь вспомнить какого-то нашего знакомого, какое-то место, куда мы ездили, какую-то пьесу, которую мы смотрели, какой-то ресторан, в котором мы ужинали, но ничего не получается. Я не только потерял тебя, самого дорогого для меня человека, – вместе с тобой исчезла часть моего прошлого. Помнишь, я говорил, что, когда ты уйдешь, ты заберешь с собой большую часть моего прошлого? Мое предсказание сбылось. Например, на днях я вспомнил, как несколько лет назад мы ездили в какое-то уединенное место. Из книг я взял с собой только «Размышления Марка Аврелия» – чтобы уж точно прочесть их целиком. Помню, как я читал, перечитывал и смаковал каждое слово. Но куда мы ездили? Этого я не могу вспомнить. На какой-то остров? В Мексику? Куда? Конечно, это не важно, но все же неприятно думать, что такие чудесные воспоминания исчезают навсегда. Помнишь все те отрывки, которые я тебе читал? Помнишь, я говорил, что, когда ты умрешь, ты заберешь с собой большую часть моего прошлого? Так и случилось.

Другой пример: как-то вечером я перечитывал «Проклятие венгерского кота», заключительный рассказ в моей книге «Мамочка и смысл жизни». Ты, наверное, помнишь, что главный герой этой истории – говорящий венгерский кот, который с ужасом осознает, что приближается к концу своей девятой и последней жизни. Пожалуй, это самый причудливый и странный рассказ в моей писательской биографии, но я понятия не имею, откуда в моей жизни, в моей памяти взялась эта история. Что навеяло ее? Может, это было как-то связано с моим венгерским другом Бобом Бергером? Я представляю, как спрашиваю тебя о том, что вдохновило меня написать эту необычную историю – в конце концов, кто еще писал о психотерапевте, работающем с венгерской говорящей кошкой? Не сомневаюсь, ты помнишь, как родился этот рассказ. Сколько раз, Мэрилин, я тщетно пытаюсь вспомнить… Я не только потерял тебя, самого дорогого человека на свете, – вместе с тобой исчезла часть моего мира.

Я уверен, что приближаюсь к концу своей жизни, и все же, как ни странно, мысль о смерти почти не тревожит меня. Я ощущаю необычное душевное спокойствие. Думая о смерти, я думаю о «воссоединении с Мэрилин». Возможно, не следует подвергать сомнению идею, которая проливает столь целительный бальзам на мою душу, но я – скептик, и ничего с этим не поделаешь. Если уж на то пошло, что на самом деле означает воссоединение с Мэрилин?

Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает мне, что нас с тобой там не будет: то, что остается, – лишь мертвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости.

И все же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.

Конечно, это нереально. Конечно, я никогда не смогу воссоединиться с тобой. Ты и я больше не будем существовать. Это сказка! С 13 лет я не принимал всерьез никаких религиозных или духовных взглядов на загробную жизнь. И все же тот факт, что я, убежденный скептик и ученый, тем не менее нахожу успокоение в мысли, что однажды смогу воссоединиться со своей умершей женой, свидетельствует о сильнейшем стремлении к постоянству и страхе, который мы, люди, испытываем перед забвением. В последнее время я проникся особым уважением к успокоительному влиянию магического мышления.

Когда я писал последние строки, мне пришло электронное письмо от читателя, который прочел мою книгу «Как я стал собой». Какое удивительное совпадение! Вот заключительные строки его письма:

Но почему, доктор Ялом, смерть вызывает такой страх? Тело умирает, но сознание подобно реке, бегущей сквозь время… Когда приходит смерть, приходит время попрощаться с этим миром, с человеческим телом, с семьей… Но это еще не конец.

«Это еще не конец» – как сильно, как страстно мы, люди, цеплялись за эту мысль с незапамятных времен. Каждый из нас боится смерти, и каждый из нас должен найти способ справиться с этим страхом. Мэрилин! Я очень хорошо помню твои слова, которые ты повторяла так часто: «В смерти 87-летней женщины, которая ни о чем не жалеет, нет ничего трагического». Эта идея – чем полнее ты живешь, тем легче умирать – кажется мне очень убедительной. Во всяком случае, я в это верю.

Аналогичной точки зрения придерживаются многие из наших любимых писателей. Помнишь, как жизнелюбивый Зорба Казандзакиса призывал: «Пусть смерти не останется ничего, кроме выгоревшего дотла замка». А помнишь тот отрывок из автобиографии Сартра, который ты мне читала: «Я безропотно шел навстречу концу… убежденный, что последний удар моего сердца будет записан на последней странице моих трудов и что смерть заберет только мертвеца». Я знаю, что буду существовать в эфирной форме в умах тех, кто был знаком со мной или читал мои сочинения, но через поколение или два любой, кто некогда знал меня из плоти и крови, исчезнет.

Я закончу нашу книгу незабываемыми вступительными словами из автобиографии Набокова «Память, говори»: «Колыбель качается над бездной, и здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя вечностями тьмы». Этот образ одновременно тревожит и утешает. Я откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза и успокаиваюсь.