Мэрилин Ялом – Вопрос смерти и жизни (страница 32)
Что мне делать со своим кабинетом и квартирой в Сан-Франциско? Этот вопрос частенько приходит мне на ум. Даже сейчас, спустя три месяца после смерти Мэрилин, я по-прежнему не покидаю Пало-Альто. Мне не хочется ехать в Сан-Франциско (да и вообще куда бы то ни было). Почему-то мне кажется, что эта поездка – выше моих сил. Я больше не чувствую себя в безопасности, когда еду по шоссе, хотя, конечно, я мог бы добраться туда на такси или на поезде. Сам дом построен на вершине холма, и я сомневаюсь, что смогу самостоятельно взобраться наверх, а потом спуститься. Интересно, как бы я отнесся к идее съездить в Сан-Франциско, если бы у меня не было проблем с равновесием? Я представляю эту ситуацию и подозреваю, что все равно бы медлил. Это так нехарактерно для меня: я всегда был легок на подъем.
Собственность в Сан-Франциско дорого обходится, и меня это беспокоит. Я продолжаю платить взносы и налоги, но утешаю себя тем, что все расходы компенсируются повышением стоимости квартиры. Как и в большинстве случаев, я выкидываю эту мысль из головы – не хочу принимать никаких решений.
То же самое и с автомобилями. В моем гараже стоят две машины, обе пятилетней давности: «Ягуар» моей жены и мой «Лексус» с откидным верхом. Я знаю, глупо платить налоги и страховку за две машины, которые практически не используются. Я больше не езжу по ночам и теперь сажусь за руль только днем – навестить друзей или купить продукты. Возможно, мне следует продать обе машины и купить новую, с большим количеством функций безопасности, например с системой контроля слепых зон. Такая система могла бы предотвратить серьезную аварию, в которую я попал три года назад. На днях я обедал с двумя моими старыми приятелями по покеру, которых знаю уже лет тридцать. Один из них владеет дюжиной автомобильных салонов. Я попросил его оценить мои машины и посоветовать мне новую. Надеюсь, он примет решение за меня.
С тех пор как Мэрилин заболела, я ни разу не ходил в кино. За этот год я не побывал ни на одном спектакле, ни на одном концерте, ни на одном мероприятии – ну разве что изредка захаживал в свой любимый книжный магазин. А ведь я обожал театр. Недавно я узнал, что в соседнем округе идет любопытный спектакль, и надумал сходить на него вместе с дочерью. Пока я собирался, пьеса закончилась. К сожалению, это не единственный пример моей склонности к прокрастинации. Таких случаев множество.
На днях я получаю электронное письмо из Стэнфорда с перечислением курсов дополнительного образования. Два из них представляют интерес: «Смысл жизни: Кьеркегор, Ницше и другие» и «Мастера американской литературы». Последний курс читает мой друг Михаэл Красный. Я бы хотел прослушать оба курса. Но как я туда доберусь? Что, если к зданию нельзя подъехать на машине? Долго ходить я не могу. Я говорю себе, что все разузнаю. Правда, велика вероятность, что я буду все откладывать и откладывать и в итоге не попаду ни на один.
Я будто жду, что меня кто-то спасет. Я чувствую себя беспомощным ребенком. Возможно, всему виной так называемое магическое мышление – в глубине души я верю, что моя беспомощность каким-то образом вернет мне Мэрилин. Я не думаю о самоубийстве, но понимаю и сопереживаю менталитету потенциального самоубийцы, как никогда раньше.
Неожиданно в моем сознании возникает образ одинокого старика, который любуется пылающим закатом. Он восхищен и поглощен окружающей его красотой. Я ему завидую. Как бы мне хотелось быть похожим на этого человека!
Глава 32. «Все мы творения на день»
Меня снова охватывает мрачное настроение. Поскольку чтение книги «Шопенгауэр как лекарство» оказало столь благотворное действие, я решаю прочесть еще одно свое сочинение. Я подхожу к книжной полке и просматриваю корешки. Как ни странно, книга, о которой я почти ничего не помню, – одна из последних. Она называется «Все мы творения на день»[39] и представляет собой сборник психотерапевтических рассказов, изданный всего пять лет назад. Я следую той же схеме, что и раньше: один вечер – одна история. Как и прежде, чтение производит значительный лечебный эффект, и я хочу максимально растянуть удовольствие. Учитывая, что сборник содержит введение, послесловие и двенадцать рассказов, я надеюсь, что буду избавлен от приступов тревоги и депрессии по меньшей мере на следующие две недели.
В первую очередь мое внимание привлекают отзывы от выдающихся людей, мнение которых я очень уважаю. Они напечатаны на обложке, с обеих сторон. Признаться, я никогда не думал, что в этой книге собраны мои лучшие произведения, но это самые лестные отзывы, которые мне доводилось получать. Читая третий рассказ, «Арабеск», в котором я описываю психотерапевтическую работу с Наташей, колоритной русской балериной, я оказываюсь в замешательстве: я совершенно ее не помню. Поначалу я прихожу к заключению, что этот рассказ – переработанная история Сони, румынской балерины, близкой подруги Мэрилин. Однако по ходу рассказа становится ясно, что Наташа существовала в реальности и действительно была русской балериной. Я видел ее всего три раза и помогал оправиться от былой любви.
Один отрывок ближе к концу рассказа производит на меня особенно сильное впечатление. На последнем сеансе я спрашиваю Наташу, есть ли у нее ко мне какие-то вопросы.
Она задает дерзкий вопрос:
– Как вы справляетесь с тем, что вам восемьдесят и вы чувствуете, что конец все ближе и ближе?
– Шопенгауэр как-то сравнил любовную страсть с ослепляющим солнцем, – отвечаю я. – Когда оно меркнет с годами, мы вдруг замечаем прекрасное звездное небо, прежде скрытое от нас солнечным сиянием.
На следующей странице я читаю: «Да, я сознаю, что мое существование приближается к концу, но конец был неизбежен с самого начала. Зато сейчас я дорожу радостями полной осознанности и счастлив разделять их с моей женой, которую знаю почти всю жизнь»[40]. Читая эти строки сейчас, я в очередной раз убеждаюсь, что моя нынешняя задача – научиться дорожить осознанностью
Хотя я помню большинство подробностей работы с Наташей, ее лицо абсолютно стерлось из моей памяти. Многие годы я лелеял идею, что человек по-настоящему умирает только тогда, когда никто уже не может вспомнить его лицо. Для нас с Мэрилин это означает, что мы будем жить до тех пор, пока живы наши младшие внуки. Возможно, это одна из причин моей печали: когда я больше не могу вспомнить лицо пациента, которого знал когда-то давно, мне становится грустно. Как будто я отпускаю его руку, тем самым позволяя ему уплыть в небытие.
Другой рассказ, «Спасибо тебе, Молли», начинается с описания похорон моей давней помощницы Молли. На похоронах я встречаю Элвина – моего бывшего пациента, который лечился у меня в течение года и тоже сотрудничал с Молли. Молли проработала у меня около десяти лет, и ее лицо четко запечатлелось в моей памяти, но лица Элвина я не вижу. То же самое верно в отношении персонажей остальных десяти рассказов. Я не помню лиц, хотя сюжет мне знаком, и развязка возникает в моем сознании задолго до того, как я переворачиваю последнюю страницу.
В рассказе «Спасибо тебе, Молли» я натыкаюсь на абзац о первой встрече Элвина со смертью. В седьмом классе вместе с Элвином учился мальчик-альбинос; у него были «большие уши, непокорные, всегда стоящие торчком волосы, яркие голубые глаза, полные любопытства». Он отсутствовал в школе несколько дней, а потом учительница сказала, что он умер от полиомиелита. Я наделил главного героя, Элвина, частицей своего собственного прошлого: впервые я столкнулся со смертью именно в седьмом классе, когда умер мой одноклассник – мальчик-альбинос по имени Л. Э. Пауэлл. Удивительно, но до сих пор, семьдесят пять лет спустя, я ясно вижу его образ и все еще не забыл его имя (хотя мы были едва знакомы). На обед он всегда ел бутерброды с огурцом, которые ему готовила мама. Я никогда не слышал о бутербродах с огурцом ни до, ни после. Других своих одноклассников я не помню – ни одного. Несомненно, мои воспоминания о Л. Э. Пауэлле тесно связаны с моими первыми попытками совладать с понятием смерти.
Седьмой рассказ носит броское название: «Оставь надежду на лучшее прошлое». Эта фраза, разумеется, принадлежит не мне, но я не знаю другого емкого выражения, которое имело бы столь непосредственное отношение к терапевтическому процессу. Этот рассказ трогает меня до глубины души: в нем я работаю с очень талантливой писательницей, которая многие годы скрывала свое творчество и свой талант.
Большая часть восьмого рассказа «Заведите себе собственную смертельную болезнь. В память об Элли» выветрилась из моей памяти, и я перечитываю его с большим интересом. У Элли был метастатический рак; в конце первого сеанса она глубоко вздохнула и спросила: «Могли бы вы встречаться со мной, пока я не умру?» История Элли напоминает мне о том времени, когда меня самого преследовал страх смерти. Оглядываясь назад, я поражаюсь, как мало внимания уделил ему в своей собственной терапии. За все шестьсот часов анализа этот вопрос не поднимался ни разу. Скорее всего, мой 80-летний аналитик, Олив Смит, сама избегала этой темы. Двадцать лет спустя, когда я начал работать с пациентами, умиравшими от метастатического рака, мой страх заметно усилился. Примерно в то же самое время я начал курс терапии с Ролло Мэем. Мы много говорили о страхе смерти, но эти обсуждения носили поверхностный характер, хотя Ролло всегда побуждал меня «копать глубже». Через много лет, уже после того как мы с ним стали близкими друзьями, он признался, что во время нашей терапии я вызвал сильный страх смерти и у него.