Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 76)
Льюис рассказал еще четыре повести, и все мрачные.
Один молодой человек духовного звания получил приход после умершего священника. Дело происходило в некой местности Германии, населенной католиками. Он прибыл в церковный дом субботним вечером; время было летнее; проснувшись часа в три, когда уже рассвело, он увидел, что у окна сидит за книгой почтенный человек с выражением глубочайшей печали на лице, а подле него стоят два хорошеньких мальчика, на которых он устремил взор, полный скорби. Но вот он поднялся, мальчики последовали за ним, и все они исчезли. Молодой священник встал в большом смятении, не зная, было ли все это сном или грезой наяву. Чтобы развлечься, он направился к церкви, которую сторож уже готовил к утренней службе. Первое, что он там увидел, был портрет, чрезвычайно похожий на человека, который только что сидел у него в комнате. В той местности существовал обычай вешать в церкви портрет каждого из умерших священников.
Он тщательно расспросил о своем предшественнике и узнал, что то был общий любимец, человек беспримерной доброты и порядочности; но что его точила какая-то неутолимая тайная печаль. Говорили, будто причиною была любовь к некоей молодой женщине, с которой его сан не позволял ему сочетаться браком. Другие утверждали, что он все же состоял с нею в связи, и она даже изредка приводила к нему двух прелестных мальчиков, плод их любви. Ничего примечательного не произошло до наступления зимы, когда новый священник велел затопить в своей спальне печь. Из печи тотчас распространилось ужасное зловоние, и в ней были найдены кости двух детей мужского пола.
На охоте к лорду Литлтону263 и его друзьям присоединился незнакомец. Под ним была превосходная лошадь, и он проявил такую отвагу, а вернее, такую безумную удаль, что никто не мог за ним поспеть. По окончании охоты джентльмены пригласили незнакомца отобедать с ними. Незнакомец оказался блестящим собеседником. Он удивлял и увлекал слушателей и сумел завладеть вниманием даже самых равнодушных. С наступлением ночи усталые охотники один за другим удалились на покой – гораздо позднее обычного часа; наиболее любознательные из них дольше всего засиделись с необыкновенным незнакомцем. Увидя, что все расходятся, он удвоил усилия, стараясь их удержать. Под конец, когда их оставалось совсем немного, он принялся умолять их остаться с ним; но все ссылались на утомившую их охоту и в конце концов разошлись. Не прошло и часа, как их разбудили ужасные крики, доносившиеся из комнаты незнакомца. Все кинулись туда. Дверь была заперта. Поколебавшись мгновение, они взломали ее и увидели, что незнакомец простерт в луже крови и корчится от мук. При их появлении он поднялся, видимо, с величайшим трудом, и попросил их уйти и оставить его одного, а утром он все объяснит. Они повиновались. Утром комната его оказалась пустою, и больше о нем ничего не слышали.
Майлс Эндрьюс, друг лорда Литлтона, сидел как-то вечером один, как вдруг к нему явился лорд Литлтон и сообщил, что он умер и стал привидением. Эндрьюс раздраженно попросил друга не разыгрывать дурацких шуток, ибо он не в настроении. Призрак удалился. На утро Эндрьюс спросил своего слугу, в котором часу приходил лорд Литлтон. Слуга сказал, что он его не видел, но справится. А когда справился, оказалось, что лорд Литлтон не приходил вовсе, и дверь никому не отворяли всю ночь. Эндрьюс послал к лорду Литлтону и узнал, что тот скончался в тот самый час, когда явился его призрак.
Желая навестить друга, жившего на краю обширного леса в восточной Германии, некий господин сбился с дороги. Он несколько часов блуждал меж деревьев и наконец увидал вдали огонек. Приблизившись, он с удивлением обнаружил, что огонек светит в развалинах монастыря. Прежде чем постучаться, он решил заглянуть в окно. Он увидел множество кошек, окружавших маленькую могилу; четыре из них опускали туда гроб, на котором лежала корона. Пораженный этим зрелищем и думая, что попал на сборище чертей или ведьм, путник вскочил на коня и поспешил уехать прочь. В дом своего друга он прибыл очень поздно, но там дожидались его и не спали. Друг спросил о причине волнения, отражавшегося на лице прибывшего. Тот принялся рассказывать о своем приключении, но лишь после долгих уговоров, ибо понимал, что ему вряд ли поверят. Едва он упомянул про гроб с короной, как кот, дремавший у огня, подскочил, крикнул: «Теперь, значит, я – король кошек!», – кинулся в каминную трубу и исчез.
Затем мы отправились в большой дворец. Его залы не обставлены, но даже при этом великолепнее, чем в Фонтенбло. Они отделаны мрамором различных цветов, основания и капители колонн вызолочены, потолок тоже раззолочен и украшен живописью. Правда, в этом убранстве есть нечто изнеженное и королевское. Если бы греческий зодчий располагал теми деньгами и рабочей силой, какие были затрачены на Версаль, он создал бы нечто, еще невиданное в целом мире. Мы осмотрели зал Геракла и балкон, с которого король и королева показывались парижской толпе. Люди, которые водили нас по дворцу, упорно не хотели говорить о Революции. Мы даже не смогли добиться, в какой из комнат дворца застигли короля восставшие 10 августа. Видели мы и Оперный зал, где теперь собраны портреты королей. Принцы Орлеанского дома, исключая Эгалите265, все очень красивы. Есть портрет мадам де Ментенон266, а подле нее – прелестная маленькая девочка, дочь Ла Вальер. Во время Революции портреты были спрятаны. Мы осмотрели также библиотеку Людовика XIV. Библиотекарь в свое время занимал какую-то должность при дворе Марии-Антуанетты. Он возвратился вместе с Бурбонами и теперь ожидает лучшего назначения. Он показал нам книгу, которую сберег во время Революции. Это книга гравюр, изображающих турнир при дворе Людовика XIV; нынешнее жалкое состояние Франции, ярость оскорбленного народа и страшные дела, которые он совершил, мстя за долгие годы мук, были естественным следствием безумного расточительства вроде подобных турниров. Пустые покои дворца символизируют пустой и показной блеск монархии. Осмотрев все это, мы поехали в направлении Гавра, а переночевали в Оксерре.
Лорд Байрон на своей вилле Диодати близ Женевского озера.
Художник неизвестен. 1816 г.
Избранные письма
П. и М. Шелли
Дорогой отец!
Ваше отличное толкование основ религии мне очень нравится. Мне редко случалось читать столь ясное изложение общепринятых догм. Вы убедительно доказываете, что для людей, вовсе неспособных мыслить – а таковые составляют значительное большинство даже в цивилизованном обществе, – необходима сдерживающая сила религии предрассудков, т. е. что им лучше держаться веры своих отцов, какова бы она ни была; ибо они не могут выполнять свой долг без некой опоры, а лучше хилая опора, чем никакой. Это – для тех, которым лучше все принимать на веру. Но если существо разумное, вернее, наделенное способностью развития мышления, в своем совершенствовании вырастает из того состояния, когда оно не умело рассуждать и не испытывало в этом потребности, и теперь не только рассуждает, но и проявляет интерес к выводам, которые из этих рассуждений следуют, неужели Вы отказываете ему в праве пользоваться своим разумом и именно там, где это всего важнее для его нынешнего и будущего счастья, – в том важнейшем вопросе, который требует особого напряжения этой отличительной способности Человека? Вы не можете лишать его того, что составляет, или должно составлять, самую его суть, иначе Вы отнимаете у него эту суть и превращаете из «разумного животного» в «неразумное», лишенное отличительных черт Человека, animal bipes, implume, risibile268. Я перерос упомянутую грань, ибо рассуждаю на эту тему, интересуюсь такими рассуждениями и, добавив их к собственным, мог бы убедительно доказать Вам, что свидетельства двенадцати апостолов недостаточны для подтверждения истинности их учения, не говоря уже о том, каким ненадежным стало это свидетельство после столетий и стольких исторических эпох.