Мэри Шелли – Фолкнер (страница 81)

Впрочем, не бойся, что я забуду о твоих интересах, ведь я воспринимаю их как свои. Несколько месяцев я ждал, когда ты освободишься от ужасов своего нынешнего положения, и мне мучительно думать о новой отсрочке. Даже твое мужество ослабнет, даже твоему терпению есть предел. Подожди еще немного, Элизабет, не дай своему благородному сердцу подвести тебя в последний час, в последнем испытании. Будь такой, как всегда: твердой, смиренной, великодушной; я верю в твою способность все превозмочь. Скоро я опять напишу; если возможно что-то для тебя сделать, непременно сообщи. Я пишу это письмо у кровати отца; он не спит, но лежит неподвижно. До скорой встречи; я тебя люблю; я страдаю и радуюсь, произнося эти слова. Не сочти меня эгоистом за то, что даже сейчас, в столь неподходящий момент, я испытываю такие чувства».

«Верно, верно, — подумала Элизабет, — без устали ткут ловкие пальцы; быстро сплетается паутина судьбы. Мы не смеем ни думать, ни надеяться, ни даже дышать; мы должны ждать назначенного часа; смерть трудится исправно; чей черед будет следующим?»

На следующий день все участники процесса узнали новость и встревожились. Выездная сессия должна была состояться через несколько дней; имя Фолкнера значилось первым в списке, и, как ни горько было думать об отсрочке, надо было приготовиться и снова собраться с духом. Несколько дней прошли в тревожном ожидании; больше писем Элизабет не получала и боялась, что жизнь сэра Бойвилла по-прежнему в опасности, а Джерард мучается от неизвестности. Она с надеждой и ужасом ждала почтальона; ее постоянно терзало гнетущее беспокойство. Наконец пришла весточка от леди Сесил; новости были неутешительные, состояние сэра Бойвилла не изменилось.

Начались заседания выездной сессии; наутро судьи должны были прибыть в Карлайл, и городок охватила суета, местами даже радостная. Однако в тюрьме никто не радовался; там царили страх и печаль. Суду предстояло рассмотреть несколько уголовных дел; Элизабет похолодела, услышав, как о них говорят, и возненавидела жизнь и обстоятельства, в которых порой оказываются люди; она всегда печалилась, понимая, что не сможет смягчить чьи-то страдания, но теперь напрямую столкнулась с ужасающими условиями тюрьмы и невыносимым, вопиющим и отвратительным убожеством.

В день приезда судей Элизабет пришла к Фолкнеру в камеру с письмом в руке; с порога она сообщила, что принесла хорошие новости, но выглядела беспокойной и чуть не плакала. Он понял, что случилось нечто ужасное и непредвиденное. В руках она держала письмо от Невилла и дала Фолкнеру его прочитать.

«Моя милая подруга, скоро я приеду в Карлайл, но это письмо придет раньше, и из него ты первой узнаешь о смерти моего бедного отца. Слава богу, наконец я исполнил свой долг; он умер со спокойной душой, примирившись со мной и всем миром. От мучительной боли он сперва впал в беспамятство, и мы боялись, что так он и умрет; но перед смертью на пару часов пришел в себя и, хотя был очень вял и слаб, мыслил ясно. Дорогая Элизабет, как мало нам известно даже о самых близких людях! Каждый окутывает себя завесой условностей, и эта завеса, окрашенная в разные цвета, имеет мало общего с человеком, который находится под ней. Мы считали отца тщеславным жестоким эгоистом, и он таким был, но также обладал качествами, о которых мы не догадывались: великодушием, человечностью и смирением. Он прятал эти качества, считая их пороками, боролся с ними, и гордость не позволяла ему признать их достоинствами его несовершенной природы; он презирал себя за них, пока не очутился на смертном одре.

Тогда он сбивчиво попросил меня, своего единственного сына, простить ему ошибки и жестокость. Он попросил у меня прощения ради моей дорогой матери и признал, что обошелся с ней несправедливо. „Если бы мне довелось пожить еще, — добавил он, — пробудившаяся совесть вынудила бы меня хотя бы частично исправить зло, которое я посеял. Но уже поздно. Как странно, что я никогда не прислушивался к шепоту справедливости, хотя порой очень отчетливо его слышал; я обратил на него внимание только сейчас, когда уже ничего нельзя сделать. А если можно? Можно ли что-то исправить? Пожалуй, да…“ Тут он наполовину приподнялся на кровати, и в его подернутых поволокой глазах полыхнул прежний огонь; потом его голова снова упала на подушку, и он тихо, но отчетливо произнес: „Фолкнер — Руперт Фолкнер — невиновен, я знаю это и чувствую, но пытался его уничтожить. Теперь я хочу засвидетельствовать, что верю в правдивость его признания; Алитея пала жертвой собственного геройства, он ее не убивал. Запомни, Джерард, передай это судьям и спаси его; он много выстрадал, пообещай, что сделаешь это, и тогда я буду знать, что Бог и Алитея меня простили, как я простил их. Я поступаю так, как хотела бы твоя мать; я делаю это, чтобы ее порадовать“.

В тот момент я заплакал, и мне не стыдно в этом признаваться; его гордое сердце смягчилось, когда он вспомнил о добродетели давно погибшей жены, о которой так долго думал с обидой и жестокостью, и для меня это означало торжество всего хорошего в этом мире. Но из-за слез я несколько минут не мог произнести ни слова благодарности. Он заметил, что я тронут, но силы его покидали, и, сжав мою руку, он пробормотал: „Я исполнил свой последний долг; теперь усну“. C этими словами он отвернулся и больше уже не заговорил, лишь произнес мое имя; потом его губы зашевелились, я наклонился к нему, прислушался и услышал имя матери, которое он прошептал перед тем, как издал последний вздох.

Больше я не могу писать; суд состоится немедленно, еще до похорон. Я приеду в Карлайл, и все пройдет хорошо, Элизабет; встреча осчастливит нас. Благослови тебя Господь сегодня и всегда; ты это заслужила».

Глава XLVIII

С этого момента события развивались стремительно; все волновались и предвкушали скорое завершение. «Завтра будет суд», — думала Элизабет. Смертным не пристало мечтать о безопасности, особенно когда их судьба зависит от суждений и поступков собратьев. Фолкнера могли оправдать, но исход суда все же нельзя было предсказать со всей определенностью; даже если бы симпатии склонились в его пользу, достаточно было упрямства одного присяжного, чтобы чаша весов перевесила. В сердце Элизабет закрался тошнотворный страх; она пыталась его скрыть, пыталась улыбаться и повторяла: «Сегодня последний день нашего заточения».

Фолкнер не думал о плохом: осознание собственной невиновности вытеснило страх. Мысли о позорном процессе вызывали у него острую неприязнь, но внешне он казался сдержанным, и вся его наружность свидетельствовала о выдержке и уверенности в высших силах, куда более могущественных, чем любой человек. Настала его очередь ободрять Элизабет. Оба обладали благородством и простотой характера и понимали друг друга с полуслова. Но Фолкнер долго хранил в душе тайные мысли и планы, о которых никому не рассказывал вплоть до этого самого момента; теперь, когда наступил кризис, он решил, что необходимо хотя бы частично приоткрыть завесу, скрывавшую будущее.

— Да, — ответил он Элизабет, — завтра наше рабство закончится; я снова стану свободным человеком и поспешу распорядиться этой свободой. Первым делом я уеду из Англии; эта земля принесла мне одни несчастья; когда закончится суд, я покину ее навсегда.

Элизабет вздрогнула и вопросительно взглянула на него: неужели он решил не учитывать ее желания, ее судьбу? Он знал, что она надеялась быть с Невиллом и любила его; именно поэтому она дорожила Англией. Фолкнер взял ее за руку.

— Ты тоже ко мне присоединишься, но позже; а пока, дорогая, я хочу, чтобы ты выполнила мою просьбу и согласилась ненадолго со мной разлучиться.

— Никогда! — воскликнула Элизабет. — Меня не проведешь: ты поступаешь так ради меня, а не ради себя, но ты заблуждаешься. Мы никогда не расстанемся.

— Дочери расстаются с семьей, когда выходят замуж, — заметил Фолкнер. — Они оставляют отца, мать, родной дом и следуют за своими супругами. Ты не можешь нарушить привычный закон человеческого общества.

— Не проси меня с тобой спорить и возражать твоим доводам, — отвечала Элизабет. — Наши обстоятельства отличаются от обстоятельств любой другой семьи! Не стану утверждать, что обязана тебе большим, чем другие дочери обязаны отцам; возможно, кровные узы связывают людей так же прочно, как долженствование, что я к тебе испытываю, но я не стану спорить. Я тебя не оставлю. Другие могут думать что хотят; если я так поступлю, мое сердце будет укорять меня бесконечно. Я буду представлять, как ты скитаешься в одиночестве, болеешь и страдаешь, и не обрету спокойствия.

— Не стану отрицать, у меня никого нет, в этом разница между мной и другими людьми, — ответил Фолкнер. — Но я не настолько слаб и беспомощен и не нуждаюсь в постоянной поддержке. Я очень дорожу твоей компанией; она мне дороже свободы и жизни, Господь тому свидетель, и когда-нибудь мы воссоединимся, и я снова буду наслаждаться твоим обществом, а до тех пор не бойся, что я буду страдать в одиночестве; я вполне способен наладить мимолетные отношения с людьми. В мире достаточно людей, готовых благоволить одинокому незнакомцу; уважение можно купить за деньги, а доброту — завоевать безукоризненными манерами. Я найду друзей, если захочу; не успеешь оглянуться, как мы снова встретимся.