Мэри Шелли – Фолкнер (страница 55)
Она привела с собой сына. Сперва меня это разозлило, но, подумав, я решил, что это сыграет мне на руку. Она с таким восторгом отзывалась об этом ребенке, что было бы жестоко с моей стороны пытаться их разлучить. Взяв его с собой, она исполнила мой замысел; я вознамерился увезти их вместе. Во время нашей встречи мне удавалось хранить самообладание — так мне казалось, — но Алитея сумела прочесть на моем лице противоборствующие страсти и, встревожившись, спросила, что меня беспокоит. Я объяснил свое состояние грядущей разлукой с ней и, взяв ее под руку, зашагал к дороге. Когда пришло время осуществить мою затею, я осознал, как та зла и жестока; тут мне захотелось во всем признаться, попросить у нее прощения и навсегда оставить, но сердце вдруг окаменело, и человеческие сомнения уступили непоколебимой решимости. В древности считалось, что такое упорство придают людям боги. Я законопатил все щели своей души, чтобы обуявшие меня сомнения не смогли сквозь них просочиться, и все же те всякий раз подступали с новой силой и в конце концов завладели мной целиком. Тогда я смирился и хотел уже отказаться от своего плана и попрощаться с ней навсегда; при мысли о несчастной судьбе, что ждала меня впереди, меня охватила жалость к себе; я заговорил о нашем расставании и гибели надежды с таким искренним пылом, что тронул ее до слез.
Поистине худший враг добродетели и хороших намерений — недостаток самоконтроля; я научился справляться с внешними проявлениями чувств, но не овладел искусством усмирять ум. Посторонним я казался спокойным, гордым и суровым, способным совладать со своим яростным нравом, но внутри оставался тем же рабом страстей, каким был всегда. Я никогда не мог заставить себя сделать то, чего мне не хотелось, и так же не мог убедить себя отказаться от своих желаний. Вот она, тайна моих преступлений; вот главный порок, который привел мою возлюбленную к несчастной гибели, а меня самого — к нескончаемым и невыразимым мучениям. Я лишь на миг ощутил в себе героическое великодушие. Мы дошли до конца тропинки; подъехал мой сообщник на коляске. К тому моменту я был полон решимости вернуть ее домой и навсегда с ней расстаться. И она поверила. Отчаяние на моем лице, печальное и горестное молчание, краткие и пылкие фразы, которыми я выразил свое намерение навсегда отказаться от заветного плана и оставить ее навек, — все это убедило ее, что я хочу лишь взглянуть на нее в последний раз и в последний же раз с ней поговорить; она ведь изначально не подозревала ничего иного. Итак, мы стояли на обочине дороги; подъехал Осборн. „Не удивляйся, — промолвил я. — Это моя карета, Алитея; она увезет меня очень далеко. Не думал я, что так все кончится“.
Экипаж остановился; мы подошли к нему вплотную. И в тот момент сам дьявол шепнул мне на ухо — дьявол, что питается человеческими грехами и страданиями, толкнул меня под руку. Впрочем, нет; лишь глупцы и трусы оправдывают свои поступки проделками дьявола; меня подстрекал мой порочный ум и больше никто и ничто. Все случилось за одну секунду. Я подхватил ее и усадил в коляску; она была легкой как перышко; сам я запрыгнул следом и позвал за собой мальчика. Но было слишком поздно. Он закричал; она тоже, пронзительно и протяжно, и Осборн сорвался с места. Со скоростью ветра мы помчались вниз по холму к океану, а ребенок и Дромор остались позади.
В тот момент нас накрыла гроза, но за грохотом колес не было слышно даже грома. Крики Алитеи потонули в грохоте, но когда тучи сгустились и на смену сумеркам пришла темная ночь, сверкнула молния, и я увидел ее у своих ног. Охваченная страхом и горем, она билась в судорогах. Помочь ей никак было нельзя. Я поднял ее и обнял; она рвалась прочь, не понимая, не ведая, что делает. Спазмы сотрясали ее тело; я видел это, когда вспыхивала молния, видел, как ее черты искажала агония, но не слышал стонов: все звуки заглушал шум мчащейся кареты, раскаты грома над головой и стук дождя, перемежаемый завываниями нарастающего ветра. Я кричал Осборну, чтобы тот остановился, но он не обращал на меня внимания. Я решил, что лошади, должно быть, испугались и понесли — с такой невообразимой скоростью мы мчались вперед. Рев океана, бушующего под порывами свирепого западного ветра, смешивался с шумом грозы; ад разверзся на земле, но в душе моей поднялась более отчаянная буря. Я в агонии прижимал к груди Алитею, тщетно надеясь, что щеки ее вновь порозовеют, а ласковые глаза откроются. Я испугался, что она умерла; попытался прислушаться к ее дыханию, но мы ехали так быстро, а стихия бушевала так неистово, что я не мог даже определить, жива она или мертва. Вот как я ее увез; вот как сделал ее своей невестой; я, ее главный обожатель, сам опрокинул сосуд скорби на ее голову».
Глава XXX
«Наконец я услышал, как колеса кареты прокатились по воде. Во мне пробудилась надежда. Хижина, куда Осборн должен был нас отвезти, находилась к югу от реки, которую мы только что пересекли; стоял отлив, вода ушла, и, несмотря на ветер и грозу, мы переехали реку без затруднений; через минуту карета остановилась на песке. Я подхватил на руки несчастную Алитею и отнес ее в хижину; взял из кареты подушки и велел Осборну отвести лошадей в сарай под навесом примерно в полумиле, где все было для них готово, после чего немедленно возвращаться.
Я вошел в хижину; Алитея по-прежнему неподвижно лежала на полу там, где я ее оставил. Молния осветила ее бледное лицо; со следующей вспышкой я заметил принесенный Осборном багаж, без которого мы не смогли бы обойтись, если бы решили бежать. Среди солдатского скарба, который всегда был при мне, я увидел походный котелок; в нем лежали тонкие свечи и все необходимое для разведения огня. Я зажег свечу и смог наконец удостовериться, что моя жертва жива; ко всему прочему, она иногда стонала и тяжело вздыхала. Я не знал, что с ней и как вернуть ее в чувство. Я растер ее голову и руки спиртом, разведенным с водой; заставил ее глотнуть этого питья, но ничего не помогало. На миг она вроде бы пришла в себя, но потом снова провалилась в забытье; ее ладони и стопы похолодели, что, казалось, предвещало скорую смерть. Вернулся Осборн, как я ему велел; он не догадывался, в какое состояние мои дьявольские махинации повергли жертву. Он обнаружил меня на коленях; я склонился над ней и называл ее всеми ласковыми именами, что приходили мне в голову, растирал ее ладони своими и в мучительной агонии ждал появления признаков, которые бы свидетельствовали, что сознание к ней вернулось и она не умрет на моих глазах. Увидев эту картину, Осборн испугался, но я велел ему замолчать, развести огонь и нагреть песок; я приложил к ее стопам горячий песок, а потом постепенно, с помощью нюхательных солей и прочих снадобий, восстановил ее кровообращение. Она открыла глаза, растерянно оглянулась, и слезы крупными медленными каплями покатились по ее щекам. Милостивый Боже! Все мои безумные желания и порочные планы померкли перед угрозой ее гибели. Теперь я просил небеса лишь об одном: чтобы те сохранили ей жизнь и она вернулась домой к ребенку. И мне показалось, что небеса услышали мои молитвы. Исчезла синева вокруг ее рта и глаз; черты утратили судорожную неподвижность, а на щеках проступил легкий румянец; холодные застывшие ладони согрелись, пальцы зашевелились. Она огляделась и попыталась заговорить.
— Джерард! — Так звали ее сына.
Я склонился над ней, чтобы лучше слышать.
— С ним все в порядке; он в безопасности, — прошептал я. — Все хорошо, Алитея, не беспокойся.
Моя несчастная жертва улыбнулась чудесной улыбкой, которая была мне так хорошо знакома. „С ней все хорошо“, — подумал я, и сердце снова забилось легко и свободно.
Но она по-прежнему находилась в ступоре. В хижине было две комнаты. Я приготовил в задней комнате нечто вроде постели, уложил ее и укрыл плащом. Ее состояние, напоминавшее шок, постепенно сменилось дремой. Мы ее оставили, сели в соседней комнате и стали наблюдать. Я не сводил с Алитеи глаз и видел, что с каждым часом ее сон становился все спокойнее; гроза и дождь прекратились, но за ревом океана и воем ветра я не слышал ее дыхания. Гонимые западным ветром волны подступали почти к порогу хижины.
Я вдруг наполнился отвращением и почувствовал, что ее жизнь мне дороже исполнения всех моих планов. Казалось, она чудом избежала гибели, и мое сердце растаяло, благословило ее и поблагодарило Бога за спасение. Я поверил, что смогу быть счастлив, даже если мы больше никогда не увидимся, главное, чтобы грех ее смерти не тяготил меня. Помню, какой восторг переполнил меня, когда на заре я бесшумно подкрался к кровати и заметил, что ее грудь мерно вздымается, а веки, тяжелые и потемневшие от мук, мягко прикрывают милые очи, которые скоро снова увидят свет и будут наслаждаться ясными днями еще много лет. Я чувствовал себя другим человеком; я был счастлив. Через несколько часов она меня простит, я отвезу ее домой и признаюсь, что во всем виноват; оправдаю ее и приму любую кару, которую пожелает обрушить на меня ее супруг. Кто такой я? Никто — сам по себе я не существовал, мое существо растворилось в стремлении сохранить жизнь и счастье Алитеи. Я собирался сдаться на милость человеку, который в лучшем случае вызвал бы меня на поединок, но я был готов; я думал об этом без радости, но и без сожаления. Алитея выжила, это главное; она вернется к тем, кто ее любил, и снова обретет покой.