Мэри Шелли – Фолкнер (страница 33)

Джерард слушал его и плакал; слезы лились ручьем, но по мере того, как отец продолжал осыпать его оскорблениями, в нем пробуждался гордый мятежный дух; ему хотелось вскрикнуть: «Оскорбляй меня, ударь меня, но я не поддамся!» Однако он молча стоял перед родителем с мрачным, как туча, лицом и свирепым блеском в обычно кротких и печальных глазах. Сэр Бойвилл увидел, что не произвел на мальчика впечатления, на которое рассчитывал, но, не желая вновь слышать, как тот отказывается ему подчиняться, подытожил свою речь туманными, но жестокими угрозами о том, что ждет его в случае неповиновения: изгнание из родного дома, нищета и голодная смерть, презрение всего света и его, отца, проклятие; доведя себя до бешенства и проникнувшись искренним отвращением к стоявшему перед ним дрожащему, слабому, но все еще непокорному ребенку, он оставил его размышлять, не сомневаясь, что одержит верх.

Джерард тем временем думал совсем о другом. «Пару раз мне пришла в голову мысль броситься в его объятия и молить о снисхождении, — признался он мне потом. — Я хотел встать на колени и умолять пощадить меня; одного доброго слова хватило бы, чтобы покончить с нашим противостоянием, но я не услышал ни единого; и пока он неистовствовал, мне вдруг представилось, как я собираю цветочки и играю рядом с мамой в парке, а она поет, и я стал думать о ней и слушать ее пение, а о нем позабыл; и когда он сказал, что вышвырнет меня за дверь, я подумал: „Тогда я буду свободен и найду маму“. Даже сейчас я переполнен чувствами, но в детстве наверняка переживал это сильнее; эмоции ребенка намного ярче, чем у взрослого. Я и сейчас не могу припомнить другого случая, когда вихрь чувств настолько бы захватил меня, как при том разговоре с отцом, а ты ведь знаешь, какие бури порой бушуют в моей душе!»

Так Джерард описывал свои эмоции; отец велел ему выйти из комнаты, и он отправился размышлять о своей грядущей судьбе. Рано утром ему приказали готовиться к поездке в палату лордов. Отец не пришел; он думал, что мальчик напуган до смерти и не станет больше сопротивляться. Джерард и впрямь повиновался молча. Он ненавидел спорить с незнакомцами и слугами, а также подозревал, что, случись ему в открытую взбунтоваться, его потащили бы на слушание силой; его гордая душа противилась этой мысли. Он сел в карету; по пути мистер Картер, который поехал с ним, счел необходимым описать протокол и посоветовать, как себя вести. Джерард спокойно его выслушал и даже задал несколько вопросов о предварительных процедурах; мистер Картер объяснил, что его попросят принять присягу и после этого можно будет говорить только правду и ничего, кроме правды, поэтому нужно быть очень осторожным и ни в коем случае не лгать. При этих словах щеки Джерарда покраснели, но не от негодования, а как будто от удовольствия.

Прибыли на место; их провели в приемную, и они стали ждать, когда пэры их вызовут. Какие мучения пришлось вытерпеть мальчику, когда к нему стали подходить незнакомые люди! Кто-то заводил с ним разговор, кто-то просто глазел. Никому не было дела до его негодования, безысходности, горя и терзаний, которые сложно вытерпеть даже взрослому; они разрывали его душу во время неизбежного для присутственных мест досадного ожидания. Он сидел и не выказывал никакого сопротивления; на первый взгляд он был собран, лишь иногда щеки его вспыхивали, а губы дрожали и бледнели; лишь иногда его горло сжималось и слезы подступали к глазам, когда перед мысленным взором возникал образ его милой матери, ставшей теперь объектом всеобщего презрения и безразличия. Воображая муки и терзания, которым подверглась в эти минуты его хрупкая и тонкая душа, я часто поражаюсь, как он не сломался, как его рассудок устоял; последствия того дня ощущаются в нем до сих пор и, подобно солнечному затмению, омрачают его существование; шепот воспоминаний о пережитой агонии возвращается вкрадчивой мукой, не позволяя забыть. Один писатель сравнивал воздействие несчастий на добродетель с экстракцией аромата из цветочных лепестков: их давят под прессом, чтобы они отдали свое благоухание. Взгляни на Джерарда: он само благородство, сама добродетель и нежность; не этому ли часу тревог мы обязаны его превосходным характером? Если так, меня это отчасти утешает, но я все же не могу без боли вспоминать о том, что ему пришлось вытерпеть. Сам он признаёт, что именно эти мучительные переживания побудили его посвятить жизнь попыткам обелить имя матери. Является ли подобная преданность благом? Пока явной пользы не было.

В конце концов его вызвали. «Молодой человек, вы готовы?» — спросили его и провели в величественную залу, вполне подходящую для торжественных и важных дебатов. В зале сидела толпа судей, разбиравших дело его матери. У него потемнело в глазах; сердце в груди кувыркнулось; когда он вошел, по рядам сперва пробежал шепоток, затем воцарилось полное молчание. Все смотрели на него с сочувствием, так как страдание отпечаталось на его лице. Прошло несколько минут, прежде чем к нему обратились; когда решили, что он успел собраться с мыслями, судебный служащий заставил его прочитать присягу, после чего барристер задал ему несколько простых вопросов, стараясь не запугать его, а постепенно подвести к воспоминаниям о конкретных фактах. Мальчик смотрел на него с презрением, пытался быть спокойным и говорить громко, но голос дважды сорвался, и лишь в третий раз он медленно, но отчетливо заговорил: «Я поклялся говорить правду, поэтому верьте мне. Моя мать невиновна». — «Сейчас речь не об этом, юноша, — ответил допрашивающий. — Я лишь спросил, помните ли вы дом вашего отца в Камберленде». Мальчик отвечал громче, срывающимся голосом: «Я сказал все, что хотел, — можете меня убить, но больше я не произнесу ни слова. Как вы смеете просить меня навредить моей матери?»

Тут из его глаз хлынул неудержимый поток слез и омыл пылающие щеки. Он рассказывал, что хорошо помнит чувство, которое тогда испытывал: ему хотелось кричать присутствующим «Как вам не стыдно!», но голос его не слушался; задача оказалась невыполнимой для столь юного сердца. Он зашелся рыданиями и всхлипами, и чем больше пытался контролировать себя, тем сильнее впадал в истерику. Его увели со свидетельского места; пэры, растроганные столь явным горем, решили больше его не вызывать и удовлетвориться показаниями свидетелей, которым мальчик рассказывал о случившемся непосредственно после происшествия. Скажу лишь, что в результате слушаний сэр Бойвилл получил развод.

Джерарда вывели из палаты и отвезли домой; там к нему вернулось самообладание, но он молчал и размышлял о последствиях своего непослушания. Отец пригрозил выгнать его из дома, и Джерард не сомневался, что тот сдержит обещание, поэтому удивился, когда его повезли домой; он решил, что отец, видимо, выбрал для него место ссылки и туда его потом и отправят, или же отец намеревался отказаться от него при всех, подвергнув публичному унижению. Дети верят, что взрослые всесильны, и пока еще не понимают, что возможно, а что невозможно. В конце концов Джерард стал больше всего бояться, что его отправят в заточение; мысль об этом его пугала, ведь он хотел начать поиски матери. Тогда он решил не дожидаться наказания и бежать.

Ему велели подняться в комнату и не выходить; еду не приносили; одним словом, его страхи подтвердились. В сердце Джерарда бушевала буря. «Они считают, что со мной можно обращаться как с ребенком, но я докажу свою самостоятельность; где бы ни была сейчас моя мама, она лучше них! Если она в заключении, я ее освобожу или останусь с ней. Как она обрадуется, меня увидев! Как счастливы мы будем вместе! Пусть отец забирает себе хоть целый свет, главное, я буду с мамой, а где — в пещере или темнице, — мне все равно».

Наступила ночь; он лег в кровать и даже уснул, а проснулся в ужасе, что проспал подходящий для побега час: на востоке занималась заря. Часы в Лондоне пробили четыре утра; время еще оставалось, все в доме спали. Он встал и оделся. Взяв около десяти гиней собственных денег, все его накопления — он подсчитал их накануне, — он открыл дверь своей комнаты; рассвет боролся с тьмой, стояла полная тишина; он вышел в коридор и спустился по лестнице в прихожую. Знакомые предметы в столь ранний час казались незнакомыми, словно попались ему на глаза впервые; он испуганно взглянул на засовы и замки входной двери, так как боялся поднять шум и разбудить слуг, и все же ему ничего не оставалось, кроме как попробовать открыть дверь. Он медленно и осторожно отодвинул засов, приподнял цепочку, и та с ужасным лязгом упала на каменный пол. Джерард страшно испугался — не наказания, а неудачи; прислушался, хотя все звуки заглушал колотящийся в висках оглушительный пульс, и ничего не услышал; ключ от двери торчал в замке, повернулся легко, от одного прикосновения, через миг дверь открылась — и в лицо беглецу ударила волна свежего воздуха. Перед ним тянулась пустынная улица. Он затворил за собой дверь, для пущей предосторожности запер ее снаружи и бросился бежать что было мочи, выбросив ключ на соседней улице. Когда его дом скрылся из виду, он зашагал более спокойно и задумался, что делать дальше. Хотелось найти мать, но ее искали всем миром и не нашли; он, однако, верил, что та каким-то образом прослышит о его побеге и явится за ним, но куда отправиться сейчас? Сердце откликнулось и ответило: в Камберленд, в Дромор, туда, где они жили с матерью; туда, где он ее потерял. Он почему-то не сомневался, что там они снова встретятся.