Мэри Роуч – Жизнь после смерти (страница 31)

Однако до «Кэтрин», протестовала я, дело еще не дошло. Пока мы имеем всего лишь «К». Все это повторилось несколько раз. Тут Элисон сообщила, что моя мать хочет рассказать о «мужчине, который все еще носит обручальное кольцо, связанное с ней». Это ничего мне не говорило, поскольку мой отец никогда не носил обручального кольца – да и вообще никаких колец. Я заметила, что обручальное кольцо моей матери ношу я сама и, поскольку речь шла о мужчине, а не о кольце, не думаю, что все это имеет отношение ко мне. И вновь они все обвинили меня в том, что слишком придираюсь. Придираюсь? Я? И настроена воспринимать все слишком буквально? И полна негативизма? Или же доктор Шварц понимает своих медиумов слишком уж широко?

Я склонялась ко второму предположению, но в этот момент приключилось мое собственное «блистательное попадание». Моя часть сеанса как будто подходила к концу, и я перебрасывалась словами со Шварцем – уж не помню на предмет чего. И тут Дюбуа вставила свое замечание: «Я вижу металлические песочные часы, рассчитанные на один час. Вы перевернули их. У вашего брата были такие?»

Мой брат коллекционировал песочные часы, рассчитанные на одни час. (В этот момент Шварц чуть не вывалился из кресла.) Сказанное Дюбуа произвело на меня сильное впечатление. И не только своей точностью и специфичностью, но и тем, что за всем этим скрывалось. И еще – в голосе Элисон слышалась непреложная уверенность в том, что она так внезапно произнесла. Такое трудно отвергнуть. Но не менее трудно – по крайней мере для меня – забыть и обо всех утверждениях, которые никак не соответствовали подробностям жизни моей матери.

А теперь то, что может побудить вас улыбнуться. Мы оба, Гэри Шварц и я, считаем себя непредвзято мыслящими и лишенными предрассудков людьми, склонными держаться в стороне от крайностей и поближе к золотой середине. Думаю, Шварц несколько уклонился от того, что можно было бы считать нейтральной территорией. То же самое он думает обо мне. Пожалуй, он прав: я – скептик по натуре.

Идя против своей природы, я готова допустить, что многое другое в сообщениях Дюбуа было «перекрестным разговором». И может быть, среди прочих в контакт с ней входила и моя мать. Пусть так, но что все это значит? Какой образ она хотела создать и передать мне, упоминая о песочных часах брата? Или просто желала доказать, что присутствует рядом с нами? Но в этом случае не проще ли было сообщить дату моего рождения, или название нашей улицы, или одну из тысячи других вещей, которые могли бы со всей очевидностью показать: она, моя мать, в этот момент рядом?

Возможно, если бы я в полной мере понимала ментальные механизмы медиумизма, приемы и границы спиритической коммуникации, то нашла бы ответы на эти вопросы. Вот о чем я думала, решаясь на такой смешной и отчаянный шаг, как запись на трехдневный курс «Основные принципы медиумизма», проводимый в старинном и величавом колледже Артура Финдлея.

Глава 7

Дух в дурацком колпаке

Артур Финдлей был президентом Национального союза спиритуалистов и очень богатым человеком. После смерти он оставил в дар союзу свой огромный дом Стэндстед-Холл – «для научного развития медиумизма и телепатии». Два верхних этажа здания были переоборудованы в спальные помещения в стиле дортуаров. В спальном блоке есть шесть коридоров, и в каждый, блуждая в лабиринте лестниц, темных пожарных выходов и тупиков, можно проникнуть одним из 20 возможных способов – поистине, чтобы найти свою кровать вечером перед сном, нужно быть магистром «духовной науки».

Курс «Основные принципы медиумизма» начинается в пятницу и завершается к концу воскресенья. Нам сообщили, что прибыть нужно к 14 часам, поскольку на утро ничего не планировалось. Служитель отвел меня в предназначенную мне комнату. Я распаковала свои вещи и спустилась вниз. Похоже, все собрались в магазинчике сувениров, и я присоединилась к обществу. Те, кому нравятся феи и дельфинчики, могут купить здесь немало полезного. Я натолкнулась на гигантский труд Финдлея «Психический поток» («The Psychic Stream») с объемом (если его запрудить, подумала я) страниц на 200. Уж сама не знаю почему, но я приобрела фирменный нож для резки картона с эмблемой колледжа и из любопытства направилась в музей. Там шла выставка картин, которые медиумы создавали в порыве «особого вдохновения» – открывая каналы в мир призраков. Одно из таких творений представляло Авраама Линкольна, который, как говорили, устраивал спиритические сеансы в Белом Доме. Другое – сэра Артура Конана Дойля во время его «путешествия с гидом в Подземное Царство».

Я решила взять пальто и немного погулять по окрестностям. На моей карте были указаны запоминающиеся подробности – например, «западный трансепт» (поперечный неф. – Прим. переводчика). Зато не было никаких схем, помогающих найти нужную лестницу наверх. Наконец, поблуждав извилистыми закоулками и покрывшись испариной, я нашла выделенную мне комнату. Моя соседка уже прибыла: я застала ее полулежавшей на кровати и занятой чтением любовного романа. Мы перебросились несколькими словами, а затем она сказала: «Я предвидела, что вы должны быть американкой – круглолицей блондинкой». Меня вряд ли можно назвать круглолицей блондинкой, но я почувствовала, что вносить ясность в этот вопрос еще рановато.

Окрестности, открывавшиеся взгляду, были пусты и прекрасны. Исключение составляли только каменные солнечные часы – славное воплощение того оптимизма, который (если считать погоду на этой неделе типичной для здешних мест) в душе владельца этого поместья никогда не иссякал. Я отошла по направлению к быку, похоже, стоявшему на страже у границы владений, так далеко, как смогла. На обратном пути меня внезапно застиг дождь, и я изрядно вымокла.

С вечерними наставлениями к нам обратился Глин Эдвардс, главный тьютор школы (в Англии так порой называют профессоров. – Прим. переводчика). У него, возможно, было что-то неладно с нервами, поскольку его лицо выражало беспокойство, а дыхание было шумным и бурным. У Эдвардса большая голова, и он частенько вздергивает ее, глядя прямо на вас и ошарашивая неожиданным вопросом. Волосы он зачесывает назад – немного в стиле «кантри-и-вестерн», позволяя широким бакам нисходить на гладкие бледные щеки. Воротник – высокий, а на грудь на ленте спускается позолоченная медаль, словно он только что стал победителем соревнований по плаванию. Мне он показался немного странным и нервным, но собравшиеся здесь люди лестно отзывались о нем – по крайней мере как о медиуме. Честь поработать с ним в паре разыгрывалась в лотерею за дополнительную плату по пять фунтов с участника.

«Медиумизм, – начал говорить Эдвардс, – служит свидетельством того, что жизнь после смерти является фактом. Все, что вы сможете почувствовать в этот уик– энд, начинается в потустороннем мире. Считайте, что мои слова сейчас – это вызов и приглашение к неизведанному». Затем Глин представил нам еще пятерых тьюторов, каждому из которых предстояло руководить своей группой все оставшееся время обучения. Я бы не сказала, что все собравшиеся соответствовали какому-то одному стереотипу. Наряду со вполне предсказуемыми поклонниками нью-эйдж и спиритуалистами со стажем здесь были и сверхмодные с виду европейцы, прибывшие с континента, несколько английских парней заурядной внешности, пенсионер с Мальты и даже один слепец.

«Каждый ли из вас – медиум? – Эдвардс задал вопрос, но ответа на него ждать не стал. – Нет. Может ли каждый стать медиумом? Нет. – Он оглядел комнату, шумно дыша. – Вопрос в том, что у вас есть. Вот что вам нужно определить».

На данный момент у меня были: синдром смены часового пояса после авиаперелета, нож колледжа Финдлея для резки картона, соседка по комнате, читающая любовные романы, и дурное состояние духа.

Наутро нас «расщепили» на группы. Тьютором моей оказался другой популярный английский медиум. То была женщина, очень похожая на Элизабет Тейлор, – нечто очень трепетное, с живыми глазами, затененными ресницами, исполненное чувственности и балансирующее на тонких, длинных и шикарных шпильках. Способности медиума открылись в ней неожиданно, когда однажды ночью она отправилась глядеть на цыган. Как будто пелена спала с ее глаз, рассказывала нам она. И вот они устремились к ней. Дух-хи, как она сама произносила это слово. По ее собственным словам, до этого она была атеисткой. Как и Элисон Дюбуа, эта женщина показалась мне умной и здравомыслящей. Я подумала, что было бы славно увлечь в ее в паб колледжа Финдлея, увести в укромный уголок и сказать что-нибудь вроде: «Да ладно, но на самом-то деле…» Но нет, мне на это не решиться. Как и в случае с Эдвардсом, в ней ощущалось что-то настораживающее. Возникало чувство, что сомневающихся тут рубят на кусочки и подают на ланч. Последнее пугало вдвойне, ведь без ланча никак не обойтись (в том числе и мне).

Меня всегда мучило любопытство: как можно наставлять других в таком трудновыразимом, казалось бы, деле, как общение с духами? Ведь этому нельзя обучить. Руководитель нашей группы говорила примерно 15 минут, но вынести из ее слов можно было мало – основные рекомендации оказались очень скудными. Например: нужно расширять пределы действия своей энергии. «Пусть ваша энергия идет вовне, а ваша сила заполняет помещение, в котором вы находитесь». Похоже, многие из нас стараются делать нечто подобное. Я, во всяком случае, старалась. Очень старалась. Но я ведь не имею ни малейшего представления о том, где находится моя энергия, как контролировать ее объем или направление движения. Я даже заметила, что от усердия начала двигать ушами.