Мэри Расселл – Дети Божии (страница 84)

– Супаари, на нем панцирь, – проговорила София, находившаяся на противоположной стороне долины, напротив башни Суукмель.

– Но я выхожу без доспеха, значит, и он снимет свой, – проговорил Супаари, глядя на нее серо-голубыми глазами, спокойными, как камни под тихой водой озера. – Только трус выйдет против бросившего ему вызов не с равным вооружением. Китхери нельзя назвать трусом.

– Никакой разницы нет, – проговорила Джалао, вставая рядом с Софией, не скрывая своего пренебрежения к глупому зрелищу. – Выходи в панцире или голым, итог все равно будет одним и тем же.

– Если бы они только отпустили своих руна, нам не пришлось бы делать это! – вскричала Пуска, стоявшая рядом с Джалао. – Они не могут победить. Почему в таком случае они не отпускают своих руна?

Без какого-либо слова или жеста, повинуясь какому-то внутреннем чувству времени, Супаари отошел от них, отправляясь вниз по склону на поле боя.

Дрожащим от гнева голосом Джалао выкрикнула:

– Ты собственными руками губишь себя!

Увидев его спину, Пуска завыла, однако София осадила ее:

– Не зарони в него слабость.

И проводила Супаари на бой одним близоруким глазом.

Предстоял первый за четыре поколения поединок государственного уровня, и потребовались усилия всех оставшихся в Инброкаре живых протоколистов-руна, чтобы правильно организовать его. На сей раз они превзошли себя самих, ощущая, что им представился самый блистательный способ закончить свои жизни.

Начиная с детских лет такие женщины с удовольствием лицезрели своих господ – правильно одетыми, правильно украшенными, с крошечными складочками на широких плечах, со сверкающими, там где надо, самоцветами. И удовлетворению специалистки по протоколу служило знание того, что она приготовила своего господина к схватке так, чтобы оба мужчины не нанесли противнику непреднамеренного оскорбления и не претерпели бы в свой черед напрасной хулы от другого.

Перед войной ко всем таким особам обращались за консультациями, длившимися иногда часами, и советы их принимались. Живые хранительницы генеалогий жана’ата, эти женщины помнили исторические деяния и нынешнюю значимость каждого клана и разумным образом предлагали не раздувать бесполезный конфликт или, наоборот, разогреть диспут, способный послужить вящей славе своих господ. Часто они жили много дольше, чем обычные руна, потому что на воспитание и обучение их преемниц уходило слишком много времени, однако терпеливо переносили старческие болезни и горести, даже зная, что, когда настанет время, их жесткое волокнистое мясо пойдет на съедение жана’ата низшего ранга. Труд их являлся тем основанием, на котором зиждилась вся цивилизация Ракхата.

На людных улицах и в тесных имениях немногих остававшихся у жана’ата городов – где сходилось множество незнакомцев, людей, сведенных вместе судьбой, – совет их стал как никогда ценен! Изголодавшиеся, потерявшиеся, перепуганные жана’ата готовы были вцепиться в глотку каждому привратнику-руна, не впускавшему их в город. И тогда у ворот встали протоколисты-руна, выслушивавшие повествования о старинных союзах, решавшие, кого впустить. Для защиты Инброкара они выбирали лишь самых лучших из жана’ата, представителей высочайших кланов, а остальных отсылали дальше, на север, – выживать, если смогут.

Теперь, глядя на противоположную сторону равнины, где собралось войско их собственного народа, руна подолгу рассматривали реющие знамена, присматривались к блеску доспехов, к рядам жана’ата, строившимся у реки, готовясь вместе со своими хозяевами созерцать течение битвы. Однако, когда настало время хора претендентов, мятежники не запели, и далекие их возмущенные крики нарушали заявленную господами гармонию своим несогласным жужжанием.

Протоколисты-руна не обращали внимания на оскорбления, сыпавшиеся на них с холма из уст коллег. Они посвятили свою жизнь величественному балету ранга и взаимного уважения. Профессии их вот-вот предстояло уйти в забвение, однако эти женщины оставят юдоль света и движения, твердо зная, что они исполнили свой долг до конца.

За стенами, внутри, более прагматичные люди различным образом готовились к сему дню, потратив на приготовления годы и продолжая готовиться даже теперь. Верность глубоко коренилась в этих руна, возможно в самих венах, и, когда на верность эту отвечали добротой или даже простой порядочностью, такие руна не видели причины покидать сроднившиеся с ними семейства.

Итак, они смотрели на север, гадали, растаял ли уже снег на перевалах, паковали съестные припасы и обменивались безнадежными слухами:

– В горах есть безопасное место.

– У них здесь есть собственный иноземец.

– Они никого не прогоняют от себя.

Отставив мускулистые руки от крепкого тела, Хлавин Китхери ощутил вес облачения – жесткого от золотого шитья, блестевшего драгоценными камнями, – снятого с его плеч. Он не был рослым или молодым, однако в среднем возрасте он добывал свое пропитание охотой, часто боролся для укрепления своего тела и теперь с облегчением и уверенностью вздохнул, когда доспех его расстегнули и аккуратно положили на землю.

Он не обращал внимания на помощников. Напротив, он сконцентрировал свое внимание на поступи, сложении и запахе мужчины, приближавшегося к нему с юга, вооруженного только тем оружием, которое предоставила ему природа: хваткими ногами; тяжелыми, как молоты, руками; острыми режущими когтями; тяжелым и мощным хвостом; челюстями, наконец, способными вырвать из шеи гортань.

Они не видели друг друга много лет, однако лицо Супаари осталось ему знакомым. Противник имеет преимущество в росте и длине рук, однако заметно состарился, отметил Китхери. Лицо его покрылось седыми пятнами, щеки ввалились, вне сомнения вследствие потери зубов. Он похудел так, что видны ребра. Хвост сделался тонким. Прихрамывает… сковано правое колено, и да – нет легкости в бедре. Грудные мышцы ослаблены длинными шрамами, избороздившими левое плечо.

«Это будет не поединок, а казнь, – подумал Хлавин Китхери. – Какая жалость, ибо мы с ним одного рода. Мы оба пытались переделать этот мир: превратить его из камня в облако, а наши жизни из костей в мягкий мех. Я выхожу на бой за будущее, за жизни еще не рожденных детей. Он тоже выступает за детей, но он сражается за прошлое – чтобы отомстить, чтобы воздать за старые обиды, чтобы стереть с лица земли память о прежнем позоре. Ни он, ни я не доживем до нового времени, не увидим того, что сотворили, однако элемент трагедии всегда присутствует в хорошей поэме», – улыбнулся Китхери. Хотелось бы только знать, кто споет эту песнь.

«Скоро дождь», – подумал он, посмотрев на собиравшиеся на западе грозовые облака… да и напряжение боевых гимнов близилось к высшей точке. Переменился ветер, пахнуло телами руна, стали слышны приближавшиеся шаги противника. «Заговорит ли он?» – промчалось в голове Китхери, когда Супаари остановился невдалеке от него. Интересно, что может сказать такой человек в подобное мгновение?

Очевидно, ничего: перед ним практик, а не поэт. Не говоря ни слова, Супаари занял стойку, неловким движением, которое прямо вопияло о больном правом колене. Посему, сохраняя подобное же молчание, Хлавин Китхери с осознанным изяществом шагнул вперед, готовый начать поединок.

Как только Высочайший оказался в пределах досягаемости, Супаари перенес вес на левую ногу и хвост, дернул Китхери за лодыжку, откинулся назад, повалил его на землю и удивительным движением подтащил к себе, так что горло Высочайшего оказалось открытым. Китхери, извернувшись, вырвался на свободу и перекатился по земле, опираясь на хвост, нырнул головой вперед. Едва устояв на ногах, Супаари отдернулся, однако недостаточно быстро. И получил ошеломляющий удар ниже уха – недостаточный для того, чтобы сбить с ног, но увесистый, так что ему пришлось отойти на несколько мгновений, чтобы прийти в себя.

Став осторожнее, оба бойца, широко расставив руки, кружили друг вокруг друга, не слыша воплей и рева толпы из-за собственного громкого дыхания. Супаари вдруг повернулся на своей здоровой ноге, но вместо того, чтобы выбить дыхание из груди Высочайшего, воспользовался движением для того, чтобы ударить правой пяткой сзади под колено Китхери. Великолепный выпад, наверное, сработал бы, если бы только Супаари сумел устоять на ногах, но утратил свое преимущество, когда оба они повалились на землю, охнув от соприкосновения с нею.

Ухмыляясь, удовлетворенный тем, что поединок не оказался настолько нудным, как он предполагал, Высочайший перекатился и встал, глядя ровным взглядом на своего противника, ощущая, как повинуется тело его воле.

– Ты лучше, чем я ожидал, – без капли иронии сказал он своему несостоявшемуся родственнику, вдовому мужу его сестры. – Тебе не хватит твоих достоинств для победы, но умрешь ты хорошо.

Ответом ему был только резкий красноречивый запах ярости, и следующая атака Супаари едва не стала более эффективной. Высочайший попытался вырваться из начатой хвостом ножной хватки, зажавшей обе его руки, однако не сумел и потому навалился на противника всей тяжестью нижней части своего тела, и оба они повалились на землю, напрягая все силы, задыхаясь. При падении руки Супаари разжались, и Китхери, воспользовавшись возможностью, вывернулся и обхватил руками корпус противника.