Мэри Расселл – Дети Божии (страница 59)

Эти девушки родили Китхери детей. Первым был сын по имени Рукуей, оскопленный еще в младенчестве и отданный Суукмель на воспитание в посольство Мала Нжера. Но с течением лет родились и другие дети, и среди них дочка, не знавшая о том, что женщинам петь запрещено. И когда Хлавин Китхери услышал ее высокий чистый и нежный голосок, сердце его едва не остановилось от его красоты.

За исключением вечерних кантов, сам Хлавин не пел уже много лет. И теперь, с облегчением, более глубоким, чем могло бы дать достижение любого материального блага, он снова нашел дорогу к поэзии и музыке. Он призвал к себе музыкантов и хормейстеров и позволил петь женщинам и детям, рассчитывая на то, что трепетное очарование их голосов не даст тлеющей в обществе потребности объявить скандальным любое нововведение. И снова разразился поток кантат, хоралов и гимнов для исполнения своими консорт-супругами и детьми.

К двенадцатому году правления Хлавина Китхери Принципат Инброкара сделался наиболее могущественной политической единицей во всей истории Ракхата – более богатой, чем Мала Нжер, столь же многолюдной, как Палкирн, a сам Хлавин Китхери сделался неоспоримым сувереном центрального из трех королевств Тройного Альянса. Он уже успел заручиться союзниками среди своих сторонников из числа Схирот и Ваадаи в Мала Нжере. Через год-другой должно было настать время наконец взять в жены свою невесту из Палкирна и основать собственную династию, теперь, когда он совершил свою революцию, хотя и не знал этого слова.

– А когда вы впервые осознали, что происходит на юге? – спросил Дэниэл Железный Конь по прошествии многих лет после смерти Китхери.

– Почти в самом начале событий, знаки были уже тогда, – вспомнила Суукмель. – Менее чем через сезон после обретения Хлавином сана Высочайшего, у ворот Инброкара. Ошеломленные и растерянные, как все беженцы везде и повсюду, они рассказывали о поджогах, предательстве и о приходящей по ночам смерти, жизнями своими они были обязаны тем руна, чью верность и любовь заслужили эти немногие жана’ата и к чьим предупреждениям они прислушались. Мой господин Китхери заметил иронию судьбы, Дэнни. Он однажды сказал: «Я породил разрушение нового мира в момент его зачатия».

– Любой кругозор не беспределен, – заметил Дэнни. Какое-то время они молчали, прислушиваясь к звукам полуденного хора, перемещавшимся вдоль долины по цепочке: от имения к имению.

– Мне кажется, моя госпожа, что, если бы события сложились чуть-чуть иначе… – Дэнни помедлил. – Супаари ВаГайжур мог стать самым близким и полезным сторонником Китхери.

– Возможно, – произнесла Суукмель после долгого раздумья. – То, что делало его презренным при старом режиме, превращалось в самые восхитительные достоинства при правлении господина моего Китхери. – Она задумалась и умолкла. – Из этого торговца получился бы превосходный канцлер к примеру. Он даже мог бы возглавить Министерство по делам руна…

С болью в груди она посмотрела на Дэнни, не уступавшего ей в росте и равного во многом прочем.

– Возможно, – проговорила она монотонно, – всего, что случилось потом, можно было избежать… однако в то время мы не видели иного выхода…

Глава 22

Южная провинция Инброкара

2047 год по земному летоисчислению

– Эта собрала все нужные вам товары, они спрятаны возле посадочного катера, – сообщила Джалао ВаКашан Софии и Супаари, когда она наконец появилась в Труча Сай. Она опоздала на несколько дней. – Там повсюду бродят патрули джанада.

– Отбраковщики? – насторожился Супаари. – Или бригады инспекторов, собирающие сведения для нового Высочайшего?

– Эта думает – ни те ни другие, – произнесла Джалао, не обращая внимания на прочих руна, собравшихся вокруг них и уже начинавших нервно покачиваться. – В Кирабае люди говорят, что это люди с севера, из города Инброкар. С ними ходят чужеземные руна – из Мала Нжера, думает эта.

Старейшинам в Кирабае пришлось искать толмачей из очень древних родов, чтобы понять их.

По виду Джалао нельзя было заключить, что она испугана, ясно было только, что озабочена. На всех деревенских советах обсуждали, что все это значит, что изменяется.

– Патрульные всегда расспрашивают о Супаари, – произнесла она спокойным голосом. – И об иноземцах тоже.

– А будет ли наш путь безопасен? – спросила София, у которой узлом завязало желудок. – Может, нам-но-не-тебе следует подождать до тех пор, пока волнения успокоятся?

– Эта думает, что мы-и-вы-тоже можем путешествовать, но только в красном свете. И для вас будет лучше, если мы выступим без задержки. – Посмотрев на Супаари, Джалао перешла на к’сан. – Господин, позволишь ли ты одной из нас вести тебя?

Наступило многозначительное молчание, и София повернулась вполоборота, чтобы посмотреть на Cупаари. Распрямившись во весь рост, он не отводил глаз от Джалао.

– Разве я какой-то владыка, чтобы что-то разрешать или запрещать? – А затем, опустив уши, показал, что согласен. Глядя куда-то в сторону, чуть влево от Джалао, он поднял подбородок и сказал: – Прости. Этот будет благодарен за твою помощь.

Все зашевелились в смущении. София понимала, чего стоили Супаари произнесенные им слова, ей было ясно, что Джалао устрашала его, как ни одна из руна; на тонкости она не обратила внимания, как и на детали последовавшей бесконечной дискуссии, касавшиеся политических и географических соображений относительно маршрута их путешествия к катеру «Магеллана».

Она уже сделала все, что могла, во время шести месяцев подготовки к возвращению домой. И теперь у нее не было другого выбора, кроме как довериться решениям Супаари и Джалао и надеяться, что они окажутся правильными.

Придремав в тепле, уже ощущая себя на полпути на Землю, София прислонилась к поддерживавшему навес шесту: одно колено вверх, спустив другую ногу с края платформы, и позволила себе расслабиться, наблюдая за игрой детишек руна и Хэ’эналы, которая только что начинала ходить и напрыгивать на своих компаньонов, не ощущая своего отличия от них. Исаак, в последние дни не отходивший от Софии, всячески содействовал покою матери, без перерыва произнося монотонный поток фраз на руанже и английском, с безукоризненным в обоих случаях произношением. По большей части это была мимикрия, но иногда прорывались и обрывки подлинной речи – всякий раз в основном после того, как он пропел вместе с ней Ш’ма и вечерний кант с Супаари. Для того чтобы петь, они всегда удалялись в глубь леса, подальше от шумных руна, которые видели в песне нечто опасное – инструмент власти над ними джанада. Возможно, думала София, именно эти недолгие моменты тишины позволили Исааку продвинуться дальше простого повторения.

– Исаак слышит тебя, – сказал он однажды Софии. A в другой раз прокомментировал ситуацию: – Хэ’энала упала.

Но за все приходится платить. Для того чтобы заговорить, Исааку пришлось проломить окружавшую его стену, и этот крошечный пролом в этой крепости теперь позволял окружавшему их жуткому хаосу вторгаться в его личный мир. Тени, так развлекавшие его с младенческой поры, вдруг начали оживать: становиться непредсказуемыми и угрожающими. Красный цвет, никогда прежде не имевший никакого значения в его жизни, теперь ужасал ребенка, рождая отчаянные и пронзительные вопли, достойные губительницы банши, расстраивавшие все стойбище. Привычный шум, производимый играющими детишками-руна, подчас доводил его до припадков бешенства.

«Ему будет лучше на корабле, – думала София, практически не слушая монологов и дебатов руна, происходивших вокруг нее. – Сначала ему будет трудно, но мы будем следовать общей программе, и он приспособится. Никаких сюрпризов, и делать все так, как он хочет. Ничего красного. Я могу закрыть экраны чем-нибудь. И на борту целый день будет музыка. Одно это может улучшить жизнь Исаака, – подумала она. – Уже одно это оправдывало весь риск, на который они шли».

Умиротворенная, она откинулась на подушки и позволила привычным деревенским шумам убаюкать ее… Проснулась она спустя несколько часов – от прикосновения Супаари и тишины, означавшей, что консенсус достигнут, что все, что следовало учесть, было сказано; и, поскольку решение было принято, совет разошелся.

– Выходим завтра на втором закате, – изложил ей Супаари в дистиллированном виде результат многочасовых дебатов. –  Будем как можно дольше идти по лесу – путь выйдет длиннее, но зато безопаснее, чем сразу выходить в саванну. Когда нам придется проходить безлесные места, будем идти ночью.

София села и окинула взглядом деревню. Готовилась последняя трапеза этого дня. Все уже пристраивались на ночлег.

– Фиа, а тебе будет жаль уходить отсюда? – спросил Супаари, опускаясь рядом с ней.

Она прислушалась к перешептываниям отцов, к воркованию и смеху детей.

– Они были так заботливы, так добры к нам, – проговорила она, мысленно уже расставаясь с руна. Нахлынувший потоп благодарности разом унес все раздражение и нетерпение. – Если бы только существовал какой-то способ отплатить им за доброту…

– Да, – согласился Супаари. – Но, на мой взгляд, самой лучшей благодарностью будет уйти. Патрули ищут нас с тобой, София. Мы можем оказаться опасными для руна.

Начало пути ничем не отличалось от множества походов за фуражом, в которых участвовала София; единственное отличие заключалось в том, что сплетенная особым образом заспинная корзина не была пустой, как обычно в начале пути. Канчай, Тинбар и Сичу-Лан вызвались идти вместе с Джалао, чтобы помочь нести детей и дорожный скарб; разговор шел непринужденно, мужчины-руна рассчитывали впервые за несколько лет встретиться в Кашане с друзьями и родственниками. Какое-то время была слышна только их ровная поступь, и София едва замечала разворачивавшуюся на ходу беседу, довольная тем, что Исаак идет с ней рядом, и прекрасное, хоть и еще небольшое, тело мальчика обладает крепостью, нужной для того, чтобы выдержать всю дорогу. Он будет рослым, в отца, поняла она.