Мэри Расселл – Дети Божии (страница 45)
Улыбаясь себе под нос, Джина покачала головой, в то время как две шумные девицы повлекли Эмилио на кухню.
– Пиа, позвони своей маме, – услышала она голос образцового отца. – И спроси ее, можно ли тебе пообедать с нами. Селестина, накрывай на стол. И с молоком, как говорит эта леди! Ну, почему, скажи на милость, когда тебе нужна корова, ее никогда не оказывается рядом…
Наконец настало время отправлять Селестину в постель, и Джина выключила свет и упаковала под одеяло свое дитя, а Эмилио расчистил для себя пространство, чтобы можно было сесть посреди кукол, мягких зверушек и прочего игрушечного населения. И невесть откуда извлек небольшую серебряную коробочку, которую для него купил в Неаполе один из охранников каморры, и представил ее на обозрение Селестины.
– Это мне? – спросила она с явным вожделением.
– А кому еще? – спросил он, улыбаясь Джине и наслаждаясь явным ее смущением. – Понимаешь, это волшебная коробочка, – доверительно сказал ребенку Эмилио, блеснув глазами на серьезном лице, пока Селестина разглядывала крошечные, совершенной работы цветы. – В ней можно держать слова.
Девочка глядела на него из темноты с явным недоверием, и Эмилио улыбнулся ее сходству с матерью.
– Пожалуйста, сними с нее крышку, – проговорил он. Он намеревался самостоятельно сделать это, однако мелкие и точные движения подчас чрезвычайно трудно давались ему. «Неважно, – подумал он, – отработаю это движение». – Вот. Приготовься, тебе придется быстро закрыть ее, как только я произнесу слова.
Захваченная игрой, Селестина напряглась и поднесла коробочку к его губам. Не отводя глаз от Джины, он прошептал:
–
Взвизгнув, Селестина захлопнула крышечку так быстро, как только могла.
– Фью! Сделано. А теперь, – сказал он, забирая у нее коробочку, – постучи по крышке и досчитай до десяти.
– Почему?
– Почему, почему, почему! Надо начать пороть этого ребенка, – пожаловался он расплывшейся в улыбке Джине. – В мое время дети делали, что им скажут, и не задавали вопросов.
Селестина нисколько не смутилась.
– Ну почему? – настаивала она.
– Чтобы слова знали, что им положено оставаться внутри, – сказал он сердитым тоном. – Это знает любой дурачок! Делай, как тебе сказали. Постучи по крышке и сосчитай до десяти! – повторил он, протягивая ей коробочку, удерживая ее ремешком ортеза. Она больше не замечала его рук, отметил он про себя. Даже Пиа теперь привыкла к их виду. Смягчившаяся Селестина поступала по коробочке и сосчитала. Он передал ей коробочку.
– А теперь сними крышку и приложи к уху.
Маленькие пальчики сняли крышку, и овальное личико, копия маминого, притихло, когда коробочка оказалась в светлых кудрях, возле золотого ушка, посыпанного летними веснушками.
– Я ничего не слышу! – объявила Селестина, посчитав свое сомнение оправданным. – Ты обманываешь меня.
Изобразив негодование, Эмилио сказал:
– Попробуй еще раз. – Но добавил: – Только слушай теперь всем своим сердцем.
И в волшебной тишине, воцарившейся в детской, все трое услышали его слова: «
Прежде чем все закончилось, Селестина попросила попить водички, напомнила матери про ночник, сказала Эмилио, что положит коробочку под подушку, и в последний раз попросилась на горшок, а потом попыталась затеять дискуссию о том, что некоторые привычки монстра-живущего-под-кроватью позволяют отложить пожелание спокойной ночи еще на пять минут, однако успеха не имела.
Наконец, оставив в двери маленькую щелку, они пожелали Селестине сладких снов – и Джина перевела дух, чувствуя, что никакой энергии в ней уже не осталось, однако душа ее была полна счастья.
– Ты будешь самым лучшим папой в истории человечества, – убежденным тоном проговорила она, обнимая Эмилио.
– Будем надеяться, – сказал он, однако она поняла: что-то не так. Он не сделал даже движения в сторону спальни и наконец сухим тоном проговорил: – Можешь избавить меня от доли смущения, если скажешь, что у тебя сегодня болит голова.
Джина отступила.
– Что-то с руками?
Он едва заметно повел плечами и отвернулся, потом начал извиняться. Однако Джина остановила его, приложив палец к его губам.
По правде говоря, ей весь день было как-то не по себе, и поэтому она изменила тему разговора, как только они оказались около кухонного стола.
– Дон Винченцо говорил мне, что в прошлом мае они нашли для тебя другого хирурга, но ты не захотел встречаться с ним. Почему же,
Эмилио, часто дыша, с каменным лицом осел в стоявшее напротив нее кресло.
– Ты отлично поправился. Врачи умеют делать удивительные вещи, Эмилио. Надо покрыть руки искусственной кожей, передвинуть кое-какие сухожилия, чтобы воспользоваться уцелевшими нервами. Тебе станет намного легче пользоваться руками.
– Я привык к ортезам. – Эмилио распрямился с легким неудовольствием. – Вот что. Эта тема мне уже надоела, понимаешь? И я не хочу снова обсуждать тему своих рук.
То же самое он сказал отцу-генералу. Джина притихла, предоставляя ему возможность самому договорить остальное. Когда он этого не сделал, она сама ответила на непроизнесенное возражение и поняла, что догадалась правильно.
– Фантомная невралгия впоследствии хуже не будет – но может и заметно ослабеть.
Эмилио ответил не сразу.
– Я подумаю об этом, – проговорил он, моргнув. – Не сейчас. Мне нужно время.
– Может быть, после Нового года, – аккуратно предположила она.
– Может быть, – согласился он. – Не знаю. Может быть.
Спешить было незачем, если не считать собственного желания увидеть его исцеленным, поэтому Джина оставила тему. Он вернулся домой со звезд больным цингой, и соединительные ткани рук попросту оставались слишком слабыми для того, чтобы допустить хирургическое воздействие; чем дольше он подождет, тем больше окрепнет и тем быстрее будет происходить заживление. Руки Эмилио пострадали три года назад. Пауза еще в шесть месяцев не произведет клинического эффекта.
Напоследок, прежде чем отправиться к себе домой, он сообщил ей, что связался с юридической фирмой из Кливленда и банком в Цюрихе и предоставил Джине свободный доступ к своим счетам.
– А ты не хочешь подождать до свадьбы? – спросила она, останавливаясь в дверях.
– Зачем? Или ты решишь убежать с деньгами? – ответил он, Джина почти не различала в темноте его лица. – Нет, я хочу, чтобы ты несколько раз пообедала со своими родителями. В каком-нибудь хорошем месте, ладно? И скажи им, что это моя идея! Я хочу, чтобы они об этом знали. Зять должен предусматривать подобные вещи.
Она рассмеялась, а потом провожала его взглядом, пока фигура его не растворилась в темноте безлунной ночи.
Во время отсутствия Джины они постоянно поддерживали связь, хотя к концу второй недели Эмилио утонул в делах, заканчивая свои программы по к’сану, стараясь успеть к назначенному им самим сроку окончания работы в конце месяца. К тому времени, когда они с Селестиной вернулись в Неаполь, они не перезванивались уже два дня. Она позвонила ему сразу же, как только вернулась домой, однако номер его не отвечал. Она попробовала еще раз, чтобы убедиться, что набрала правильный номер, а потом поехала к нему домой, как только вынесла багаж из машины, сводила Селестину на горшок и покормила ее, твердя себе по пути, что происходит какая-то ошибка.
Главный дом приюта не пустовал, чего она иррационально боялась, однако в нем не было никого из знакомых ей людей. Как оказалось, Козимо сменил брат-мирянин, к тому же вьетнамец, и она не могла даже слова понять из его итало-вьетнамского наречия. Дверь в апартаменты Эмилио в гараже оказалась запертой, и герани исчезли с его не закрытых ставнями окон. Она требовала объяснений, рыдала, кричала, обвиняла, но повсюду ей отвечала
Глава 18
Джордано Бруно
2061–2062 годы по земному летоисчислению
– Ладно вам дуться, Сандос, я бы сказал, что постоянно угрюмый вид ниже вашего достоинства, – с холодным весельем промолвил Карло Джулиани, глядя на то, как Нико д’Анджели проверяет биохимические параметры крови, прежде чем подсоединить трубку капельницы к руке Эмилио. – Вы сами во всем виноваты и знаете это. Вам неоднократно предоставлялась возможность присоединиться к нам добровольно. И такая ваша позиция не даст вам абсолютно ничего, кроме пролежней и инфекции мочевого пузыря.
Элегантным движением прислонившись к звуконепроницаемой переборке лазарета «
– Вы любите оперу, Сандос? – полюбопытствовал Карло, когда Нико, напевая «Nessun dorma»[36], начал обтирать тело Сандоса губкой. – Большинство неаполитанцев оперу обожают. Мы любим страсти, конфликты… жизнь, прожитую с великолепием. – Он помолчал немного, наблюдая за закрытыми глазами Эмилио, тем временем Нико, поднимая обмякшие конечности, ловкими и точными движениями протирал подмышки и пах…
– Джина никогда не любила оперу, – продолжил Карло. – Грандиозная чушь, так она называла ее. Скучная такая домохозяйка, эта ваша Джина. Вы должны поблагодарить меня, Сандос, за то, что я избавил вас от этой затхлой судьбы! Вам скоро наскучило бы сидеть с ней дома, есть пасту и толстеть. Мы с вами созданы для вещей великих.