Мэри Расселл – Дети Божии (страница 37)

– Даже если он является перворожденным или второрожденным?

– Для нас порядок рождения не имеет никакого значения…

– То есть целибат – это у вас ВаХаптаа. Преступник, лишенный прав?

– Нет! – удивилась она. – Сипаж, Супаари, даже эта считает, что целибат сложно понять.

София умолкла, не зная, как сказать, каким языком воспользоваться, сколько можно открыть ему.

– Такие люди, как Сандос, Марк и Дии, отделили себя от остальных людей. Они предпочли никогда не совершать этого действия: ни ради зачатия, ни для удовольствия. Они соблюдали целибат для того, чтобы полнее служить Богу.

– А кто эти «бог»?

Она попыталась найти спасение в грамматике.

– Не эти бог, а этот Бог. Существует только один Бог. – София произнесла эти слова не подумав, но, прежде чем она смогла перейти к объяснению сути монотеизма, Супаари оборвал ее:

– Сандос говорил, что блюдет целибат, он говорил, что не берет себе жену, чтобы иметь возможность служить многим! – с негодованием вскричал жана’ата, вновь вставая и отходя от нее. Развернувшись на месте, он ожег ее яростным взором, поднял уши торчком и устремился в атаку. – Он сказал, что он – целибат. Целибаты служат бог. Значит, бог – это много.

«Ч.Т.Д.[30], – подумала она, вздохнув. – И где эти иезуиты, когда они нужны?»

– Бог един. Детей у него много. Все мы его дети. Сандос служил Богу тем, что служил Его детям. – Супаари резким движением опустился на землю и потер виски.

– Сипаж, Супаари, – с сочувствием произнесла София, протянув руку к ввалившейся щеке волчьей физиономии. – У тебя голова не болит, а?

– Да. Ты говоришь какую-то несуразицу! – Он замолчал и попытался сменить тему и язык, вновь обратившись к х’инглишу. – Может, твои слова и понятны тебе, но я ничего не понимаю.

София чуть улыбнулась:

– Энн говорила, что в этом начало мудрости.

Супаари с открытым ртом посмотрел на нее.

– Мудрость – это подлинное знание, – пояснила она. – Энн говорила, что мудрость начинается тогда, когда ты ощущашь разницу между «это чушь» и «я не понимаю».

– Тогда, значит, я и есть самая мудрость, потому что совсем ничего не понимаю. – Глаза его закрылись. Когда Супаари открыл их, казалось, что его вот-вот стошнит, однако он продолжил на том пиджине[31], который только и был в их распоряжении.

– Сипаж, Фиа. Что значит на х’инглише «служить»? Может ли называться службой нечто такое… что приносит удовольствие?

– Может, – в конечном итоге призналась она. – Но не для Марка, Дии и Миило. Для них служить значило бескорыстно помогать людям. Кормить голодных, давать кров… Как ты сказал… служить многим? O мой бог. Ты организовал спрос? Супаари, что случилось с Эмилио?!

В розовом свечении, заполнявшем воздух после второго заката, София сидела и смотрела на спящего Супаари, слишком уставшего для того, чтобы ощущать нечто большее, чем смирение.

Не один час ушел на то, чтобы извлечь из него всю историю, и к концу разговора Супаари буквально напрашивался на ее презрение.

– А я-то гордился своим умом! Желание иметь детей лишило меня разума, но я думал, этот Супаари, какой он хороший и умный человек. Я должен был догадаться! – рыдал он, утомленный и расстроенный до предела. –  И это делали жана’ата. Мой собственный народ. Я слишком виноват перед Сандосом. Возможно, остальные иноземцы сейчас претерпевают подобную участь. И теперь ты будешь ненавидеть меня.

«Мы хотели добра, – думала она, глядя в небо на кучевые облака над поляной, приобретавшие аметистовый и индиговый цвета. – Никто не намеревался чинить зло. Все мы старались делать самое лучшее, самое доброе. И, несмотря на это, такого наворотили…»

Опираясь спиной на Канчая, она протянула руку, чтобы погладить рыжую головку сына, и вдруг вспомнила про Д. У. Ярброу, главу иезуитской миссии на Ракхат, уже почти пять лет покоившегося возле Кашана рядом с Энн Эдвардс, так же как и он, принявшей там внезапную смерть.

София Мендес и Д. У. Ярброу близко сотрудничали во время многомесячной подготовки иезуитской миссии к Планете Поющих. Многие из тех, кто наблюдал, как растет и углубляется их сотрудничество, видели в нем, что противоположности притягиваются друг к другу, ибо Д. У. Ярброу при его блуждающем глазе, вольно изгибающемся носе и целой толпе неприкаянных зубов был столь же откровенно некрасив, сколь удивительна была классическая красота Софии Мендес. Немногие понимали благодетельный покой не осложненной плотским желанием дружбы, каковую София и Д. У. могли предложить друг другу, и немногие эти были в сердце своем довольны тем, что души эти встретились.

Потребовалось не так уж много времени для того, чтобы еврейка-сефардка и священник-иезуит установили стабильные взаимоотношения; за какие-то недели они уже приобрели привычку заканчивать каждый долгий и трудный рабочий день, посвященный компиляции, анализу, обсуждению и принятию решений, совместным обедом и парой кружек пива Lone Sтаr в тихом баре, находившемся неподалеку от провинциальной резиденции Д. У. в Новом Орлеане. Беседа нередко затягивалась дотемна, и чаще всего она была посвящена религии. София поначалу занимала оборонительные позиции, в какой-то мере придерживаясь исторически возникшей враждебности к католицизму, а также смущаясь тем, как мало знала она об иудаизме. Ярброу прекрасно знал, как резко и скверно закончилось ее детство, и, будучи в какой-то мере почитателем иудаизма, причем не только как религии, предварявшей его собственную, он сделался для нее стимулом и проводником на пути к повторному открытию той традиции, в которой она была рождена.

– Евреи наделены особой жесткостью, которую я целиком принимаю, – однажды вечером сказал ей этот техасец во время обсуждения заступничества Девы и святых посредников, а также лежавшей между Богом и католической душой барочной иерархии патеров, монсиньоров и епископов, за ними архиепископов и кардиналов и, наконец, пап, которую София находила бессмысленной и непонятной. – В наше время люди не любят сразу брать быка за рога, не любят на самом деле. Их нужно бочком привести к идее, привести к цели чуть в стороне от ее середины. Они чувствуют себя лучше, когда над ними стоит целая цепочка командиров, – молвил Д. У., в прошлом командир эскадрильи морской пехоты, которому годы, проведенные в иезуитском ордене, ничуть не мешали мыслить армейскими категориями. – Есть у тебя проблема – доложи о ней сержанту. Этот, в свой черед, может дойти до своего капитана. Человеку обыкновенному придется потратить хренову уйму времени на то, чтобы завести себя до отваги, необходимой, чтобы постучать в дверь генерала, будь тот милейшим парнем на свете. Католицизм учитывает эту любовь человека к иерархии. – Д. У. улыбнулся, зубы и глаза его разбежались в разные стороны, делая своего обладателя сразу самым уродливым и самым прекрасным человеком из всех тех, с кем сводила Софию судьба. – Но дети Авраамовы? Они сразу приняли Бога таким, каков Он есть. Превозносили. Спорили! Торговались по мелочам, жаловались. Нужно иметь особый хребет, чтобы на такой короткой ноге общаться с Всевышним.

И она сразу потеплела душой к нему, поняв, что выслушала высшую хвалу, которую он мог принести ей и ее народу.

Они во многом сходились во время этих ночных бесед. Они решили, что на свете не может быть таких объектов, как бывший еврей, или бывший католик, или бывший морской пехотинец.

– Скажи, почему так? – спросил Д. У. однажды вечером, когда на язык уже сами просились бывшие техасцы. По его мнению, было критически важно, чтобы новобранцы попадали в армию еще молодыми и впечатлительными.

– Важна и роль традиции, – напомнила София.

– Однако важнее всего, – проговорил Д. У., – чтобы все возрастные группы основывали свою философию на одном и том же принципе. Слова ничего не стоят. Мы верим в действие, – сказал Ярброу. – Сражайся за справедливость. Накорми голодного. Захватывай берег. Нам не пристало сидеть, ожидая того, когда все устроится каким-то чертовым чудом.

Однако, при всей своей симпатии к действию, Д. У. Ярброу являлся в высшей степени образованным и сознательным человеком, прекрасно представлявшим тот культурный и духовный ущерб, который способны нанести миссионеры, и потому поставил строгие ограничения на деятельность иезуитской миссии на Ракхате.

– Мы не проповедуем. Мы слушаем, – настаивал он. – Они тоже дети Бога, и на сей раз нам следует узнать, чему они могут научить нас, и только потом ответить им любезностью на любезность.

Из всех членов экспедиции «Стеллы Марис» София Мендес испытала наибольшее облегчение от этого дальновидного смирения и нерешительности в отношении прозелитической деятельности.

И вот по какой-то высшей иронии и вопреки всем шансам впервые рассказывать о Боге одному из ВаРакхати выпало именно ей.

– Кто это – «бог»? – спросил Супаари.

«Не знаю», – подумала она.

Никто, даже Д. У., не желал признавать за собой полной и искренней веры. Он терпимо относился к скептицизму и сомнениям, дружил с двусмысленными и двойственными толкованиями.

– Возможно, что Бог представляет собой всего лишь самую могущественную поэтическую идею, которую мы, люди, способны вообразить, – сказал он однажды вечером после нескольких рюмок. – Возможно, что Бог нереален вне наших разумов и существует только в парадоксе Совершенного Сочувствия и Совершенной Справедливости. Или, может быть… – предположил он, сутулясь в кресле и одаривая Софию кривой и лукавой улыбкой, – может быть, Бог в точности таков, как о нем повествует Тора. Что, если вместе со всеми своими прочими истинами и красотами иудаизм сохраняет для всех последующих поколений… в качестве подлинного Бога – Бога Авраама, Исаака, Иакова, Моисея… Бога Иисуса… капризного, ненадежного Бога, давшего нам коварные, непостижимые правила, Бога, уставшего от нас и ушедшего в себя! Но скорого на прощение, София, и щедрого, – продолжил Ярброу смягчившимся голосом, – и всегда, всегда любящего человечество. Который всегда рядом, который поколение за поколением ждет от нас ответа на Его любовь. Ах, София, дорогая моя! В свои лучшие дни я верую в Него всем сердцем.