Мэри Расселл – Дети Божии (страница 29)

– Вы уже кончили острить? – непринужденно осведомился Джулиани, делая паузу в своем кружении. Железный Конь кивнул, не думая смущаться или каяться. – Папа считает, что Сандос должен вернуться на Ракхат для того, чтобы узнать, почему его вообще туда послали. Он полагает, что Господь возлюбил Эмилио Сандоса.

Дэнни с сомнением оттопырил губу:

– Это как святая Тереза сказала: «Если Бог именно так обращается со своими друзьями, не стоит удивляться, что их у него так мало».

Железный Конь поднял свой бокал на уровень глаз и внимательно рассмотрел содержимое, прежде чем сделать последний глоток односолодового виски – оставив, как всегда, в точности на один палец на донце, прежде чем отставить бокал в сторону.

– Великолепный напиток. Восхищен вашим вкусом, – отметил он, но продолжил совершенно бескомпромиссным тоном: – В медицинском смысле Сандос крайне слаб, нестабилен эмоционально и ненадежен в плане ментальном. Участие его в миссии не является необходимым, и я не хочу, чтобы он был на корабле.

– Это самый крепкий человек из всех, кого я знал, Дэнни. Если бы вы видели, каким он был год… даже несколько месяцев назад. А если бы вы знали, что ему… – Джулиани умолк, удивленный тем фактом, что он перешел к уговорам. – Он будет на этом корабле, отец Железный Конь. Causa finiта. Вопрос закрыт.

Джулиани шагнул к двери, однако Железный Конь остался на месте, неподвижный, как Гран-Титоны[24].

– Интересно, почему вы его так возненавидели? – полюбопытствовал Дэнни, когда рука Джулиани прикоснулась к двери. – Или, быть может, он пугает вас настолько, что вы не хотите находиться на одной планете с ним?

Отец-генерал, слегка приоткрывший рот от изумления, даже забыл выйти.

– Нет. Не так. – Железный Конь умолк, и задумчивое выражение на его отнюдь не очаровательном лице сменила явная уверенность: – За то, что мы доставим Сандоса на Ракхат, с нас снимут прещение, не так ли? Все, что нам надо сделать, – это потешить папу. Сажаем старого, бедного, сломанного бывшего Джеба в первый идущий наружу из системы корабль, побеждаем, проигрываем, играем вничью – павшие все равно упокоятся на лоне Святого Петра, под звон колоколов Ватикана и ангельский хор, возглашающий осанну. – Он понимающе усмехнулся. – Доминиканцы придут в ярость. Прекрасный ход, отец-генерал.

Дэнни Железный Конь улыбнулся со всей теплотой и доброжелательностью лесного волка в конце голодной зимы:

– И на сей раз именно вы будете писать историю.

Стоя в дверях своего кабинета, Джулиани припомнил, что какое-то время назад существовала мода помещать домашнюю фотонику в простонародные по виду сосновые шкафчики с железными коваными петлями, такие уютные и теплые снаружи и наполненные высокоскоростными вычислениями изнутри.

– Дэнни, вы сукин сын наипервейшего класса, – любезным тоном проговорил Джулиани, выходя в коридор. – Я рассчитываю на вас.

Дэниэл Железный Конь сидел неподвижно до тех пор, пока шаги старика не удалились в достаточной мере. После чего встал, взял свой бокал с тяжелого серебряного сервирочного подноса и впервые в жизни допил его до дна, пока ехидный смешок Винченцо Джулиани еще гулял по мощенному природным камнем коридору.

Глава 12

Деревня Кашан

2046 год по земному летоисчислению

– Супаари привез эту домой! – весело воскликнула Кинса, когда баржа ненадолго остановилась у пристани Кашана. Расположенная в стенке скалы деревня находилась менее чем в одном дне пути на юг от Кирабая, и Супаари с удовольствием проводил время в дремоте на прогретых солнцем досках палубы среди попутчиков-руна, планов не планируя, дум не думая, рядом с маленькой Хэ’эналой, разговаривая о пустяках с Кинсой и остальными. Сгрузив свой собственный багаж, он посмотрел наверх, на руна, потоком хлынувших из своих каменных пещер, и улыбнулся, когда их движение показалось ему похожим на весенний водопад.

– Сипаж, Кинса, вот как они беспокоились о тебе, – сказал он девушке, прежде чем обменяться прощальными словами с рулевым баржи, тут же исчезнувшей за южным поворотом реки.

Однако ВаКашани собрались толпой вокруг самого Супаари – все они раскачивались, дети пищали. Чаще всего можно было слышать следующие слова:

– Сипаж, Супаари, тебе небезопасно здесь оставаться.

С усилием он привел собрание в какой-то порядок и, перекрикивая беспорядочную болтовню руна, в конечном итоге уговорил их подняться в самый большой из залов, в которых происходили собрания селян, где он смог бы наконец с толком выслушать их.

– Сипаж, люди, – заверил он их, – все будет миром. Создавать такое фиерно нет никакой причины.

И ошибся в обоих случаях.

Прокламация пришла в его родной Кирабай всего через несколько часов после того, как он отплыл оттуда, – сразу, когда починили поваленную ветром радиобашню.

Правительство Инброкара объявило его вне закона. Хлавин Китхери, как Исполняющий Обязанности Высочайшего, обвинил Супаари в убийстве всего семейства Китхери, а также некоего Ира’ила Вро, о котором Супаари даже никогда ничего не слышал. И судебный пристав уже прибыл в Кашан.

– Сипаж, Супаари, – сказал один из старейшин, – повитуха Пакуарин известила нас. Она послала нам гонца на твои деньги.

– Так что мы знали о появлении пристава, – сказала другая женщина, a затем сразу заговорили все остальные: – Сипаж, Супаари. Пакуарин тоже больше нет.

«Естественно, – подумал он, закрывая глаза. – Она знала, что я этого не делал… хотя на свидетельства руна никто не обратил бы и тени внимания».

– Пристав забрал ее, – сказал кто-то. – Но ее гонец видел это и поторопился к нам.

И вновь поднялся гвалт.

– Тебе опасно оставаться здесь!

– Сипаж, люди! Этот должен подумать! – попросил Супаари, опустив уши, чтобы не слышать.

Хэ’энала проголодалась и принялась копошиться возле шеи Кинсы, однако перепуганная девчонка только бестолково раскачивалась.

– Кинса, девочка, – проговорил он, опуская все еще лишенную когтей руку на ее голову, – забери ребенка отсюда и покорми ее. Припасы для девочки находятся в моих сумках. – Снова повернувшись к старейшинам, он спросил: – Сюда явился пристав… где он сейчас?

Внезапная тишина испугала. Нарушила ее молодая женщина:

– Его кто-то убил, – сказала Джалао ВаКашан.

Если бы она запела, Супаари и то не был бы так ошеломлен.

Переводя взгляд с лица на лицо, Супаари увидел подтверждение в раскачивавшихся телесах и нетвердых мыслях и подумал: мир сошел с ума.

– Джанада говорят, что следует соблюдать равновесие, – произнесла Джалао, подняв уши вверх. Ей было лет семнадцать. Выше самого Супаари и такая же сильная. Но лишенная когтей. И как же она?..

– Рождение за рождение, – говорила Джалао. – Жизнь за жизнь. Смерть за смерть. Эта расплатилась за Пакуарин.

Шагнув назад, он оперся о собственный хвост подобно нечистокровному пьянчуге. Он слышал подобные рассказы… существовали такие руна, которые смели убивать жана’ата, хотя совершивших такое, как правило, казнили. Но здесь? Именно в Кашане, и нигде более!

Опустившись на каменный пол, Супаари начал обдумывать ситуацию.

Было известно, что он торгует с Кашаном и Ланжери. Ни один из южных городов не может стать для него безопасным укрытием. Его видели на барже, поэтому за речными портами будут следить. Куски тканей от его постели разошлют на все сторожевые заставы: запах его узнают везде, куда бы он ни сбежал.

– Сипаж, Супаари, – услышал он чей-то голос. Манузхай, понял Супаари, подняв голову… Он впервые видел этого человека после смерти его дочери Аскамы, случившейся три года назад. – Разве ты не можешь сделаться хаста’акала!

– Сипаж, Манузхай, – негромко промолвил Супаари. – Этот скорбит о твоей утрате.

Уши ВаКашани вяло поникли. Супаари обернулся к собранию, по которому волной прокатилась невероятная мысль сделать его хаста’акала.

– Никто не возьмет этого в хаста’акала, – проговорил он. – Когда кого-то возводят в Основатели, он отдает все, что имел, дабы заслужить это право. Теперь у этого нет никакой собственности, чтобы оплатить ею расходы благодетеля.

– Тогда мы станем твоими благодетелями, – выкрикнул кто-то… Идея была подхвачена с энтузиазмом.

Руна искренне желали ему добра. Попавший в беду человек мог обменять свою собственность и титулы на свободу от юридического преследования, если только сумеет найти благодетеля, который возьмет его в зависимые и вычеркнет его из общественных списков на мясную раздачу. В обмен на кров и пропитание хаста’акала отдавал всю свою собственность благодетелю и позволял обрезать свои руки, давая тем самым пожизненную гарантию в том, что никогда не сделается браконьером ВаХапта. Супаари встал – так, чтобы его видели все.

– Этот объяснит. Благодетель обязан кормить взятого в хаста’акала. И вы не сможете прокормить этого, – проговорил он насколько мог аккуратно.

Они его поняли. Руна не имели доступа к государственной системе распределения мяса и равным образом не располагали разрешением на охоту. Со всех сторон донесся негромкий стук хвостами о землю в жесте разочарования и сожаления, и оживленный разговор превратился в безрадостное молчание.

– Сипаж, Супаари, – проговорил Манузхай, – мы можем и сами прокормить тебя. Этот уже готов. Жены и ребенка этого больше нет. Этот предпочтет достаться в пищу тебе, чем незнакомцу.