Мэри Расселл – Дети Божии (страница 112)
– Была такая женщина…
Отправили запросы, обыскали базы данных. Джина, очевидно, вышла замуж, изменила фамилию; избегала появляться на людях и вела самый уединенный образ жизни, какой только можно было купить на ее деньги и вынудила соблюдать чужая вина. Оказалось чрезвычайно сложно найти даже минимальные документальные упоминания о ней.
– Мне очень и очень жаль, – сказал ему Патрас через несколько недель. – Она скончалась в прошлом году.
Ариана Фиоре всегда обожала День Всех Святых. Ей нравилось кладбище, уютное и прямолинейное, нравились его чисто выметенные, мощенные камнем дорожки между рядами каменных стенок с погребальными нишами – островок благодати посреди неапольского шума. Сами ниши, устроенные в шесть рядов, к первому ноября сверкали чистотой и под золотыми лучами осеннего солнца, и под серебряной пеленой дождя. Будучи археологом, она привыкла к обществу мертвых и чтила этот порядок, наслаждаясь притом острым запахом хризантем в сочетании с прелой листвой.
Некоторые из ячеек не могли похвалиться особым убранством: возле полированной медной пластины с указанием имени почившего и дат его жизни на какое-то время после смерти выставляли крошечные светильники. Богатые и гордые часто добавляли к этому небольшой экран, включавшийся прикосновением, и Ариане нравилось бродить между рядами, знакомясь с усопшими, выслушивая рассказы об их жизнях, однако она противилась порыву. Со всех сторон до нее доносились негромкие голоса и хруст мелкого гравия под ногами. Время от времени до слуха ее доносилось очередное
Взрослые сплетничали, дети шалили. Здесь царил дух случайности и соблюдения приличий, так нравившийся Ариане, но кладбище все же не место для проявления откровенного горя.
И поэтому она сразу заметила мужчину, сидевшего на скамейке перед доской Джины, уронив на колени руки в перчатках. Лишь один он на всем кладбище открыто плакал в этот прохладный и солнечный день, слезы скользили по его безмолвному лицу.
Она не имела никакого желания навязывать свое общество этому незнакомцу, она даже не была уверена в том, что он придет в этот день. Первые месяцы его пребывания в карантине представляли собой цирк, вихрь проявлений общественного интереса и приватных приемов – на счету был каждый момент. Ариана долго ждала, однако она была терпелива по натуре. И вот он здесь.
–
Замкнувшийся в своем горе старик даже не посмотрел на нее.
– Я не священник, мадам, – произнес он сухим голосом, одолевая слезы, – и никому не отец.
– Посмотрите внимательнее, – посоветовала она.
Посмотрев, Эмилио увидел перед собой темноволосую женщину, стоявшую позади детской коляски, сын ее был еще настолько мал, что спал на боку, свернувшись клубком в память о материнском чреве. В последующем молчании он внимательно вглядывался в ее лицо, расплывавшееся и растворявшееся в невысохших слезах, – сложную амальгаму Старого Света и Нового, живых и мертвых. Он рассмеялся, всхлипнул и снова рассмеялся от удивления.
– У тебя улыбка матери, – произнес он наконец, и она от души улыбнулась. – И, боюсь, мой нос. Прости за это.
– Мне нравится мой нос! – вознегодовала она. – И твои глаза.
Он рассмеялся, не зная, как правильно реагировать на эти слова.
– И ты часто сердилась на нее?
– Нет, едва ли. Ну, каждому случается рассердиться.
Приняв официальную позу, она произнесла:
– Меня зовут Ариана Фиоре. А вы, как я поняла, Эмилио Сандос?
Теперь он искренне хохотал, забыв про слезы.
– Не верю, не верю собственным глазам, – проговорил он, качая головой. – Просто не могу поверить!
Еще не окончательно овладев собой, он огляделся по сторонам, подвинулся и сказал:
– Пожалуйста, садись. Ты часто приходишь сюда? Послушай! Наверное, со стороны может показаться, что я хочу пригласить тебя в бар! А бары у вас по-прежнему есть?
Они говорили и говорили, полуденное солнце обливало их лица своим золотом. Ариана в самых общих чертах информировала отца о том, что происходило во время его вынужденного отсутствия.
– Селестина работает главным художником сцены в театре Сан Карло, – сказала она. – Пока что она побывала замужем всего четыре раза…
– Четыре раза? Боже мой! – спросил Эмилио, от души удивляясь. – Разве ей не приходило в голову, что аренда всегда выгоднее покупки?
– Именно это я всегда говорила ей! – воскликнула Ариана, которой уже казалось, что человека этого она знает всю свою жизнь. – По правде сказать, – проговорила она, – мне кажется, что она просто успевает расстаться с ними раньше…
– …Чем они успевают бросить ее, – закончил он за Ариану.
Та скривилась, но призналась:
– Такая уж она у нас королева драмы! Ей-богу, она выходит замуж, потому что ей нравятся свадьбы. Видел бы ты, какие приемы она закатывает по таким случаям! Впрочем, наверное, скоро увидишь – она сейчас находится на гастролях с оперной труппой, и такие поездки обыкновенно не сулят ничего хорошего ее очередному мужу. Вот на нашей с Джанпаоло свадьбе присутствовали пятеро друзей и чиновник от магистрата – но через десять лет, в прошлом году, мы действительно с шумом отпраздновали десятую годовщину!
Потревоженный смехом и разговорами, младенец потянулся и пискнул. Умолкнув, они в тишине и покое ожидали, что будет дальше. Когда стало понятно, что ребенок, скорее всего, не проснется, Ариана снова заговорила, на сей раз очень тихо:
– Я забеременела как раз после смерти мамы. Помнишь, что у нас говорят на Новый год?
– Да. Я надеялась на то, что родится девочка. То есть получится, как если мама ушла и вернулась. – Она улыбнулась, пожала плечами, прикоснулась к пухлой, покрытой младенческим пушком щечке. – Его зовут Томмазо.
– А как умерла твоя мама? – спросил он наконец.
– Ну, ты знаешь, что она была медсестрой. И когда я пошла в школу, она пошла на работу. Ты прекрасно обеспечил нас, но она хотела приносить пользу.
Эмилио кивнул со спокойным лицом.
– В общем, началась эпидемия – возбудитель до сих пор не найден, хотя болезнь теперь распространилась по всему миру. По какой-то причине наиболее серьезно пострадали от нее немолодые женщины. Ее даже называли в Неаполе «болезнью бабушек», потому что она погубила очень много женщин старшего возраста. Последняя ее осмысленная фраза была такой: «Богу придется многое объяснить мне».
Утерев глаза рукавом плаща, Эмилио рассмеялся:
– Это истинно в стиле Джины.
Потом они долгое время молчали, слушая птичий щебет и разговоры вокруг.
– Конечно, – произнесла наконец Ариана, как если разговор не прерывался, – Бог объяснений не дает. И когда жизнь разбивает вдребезги твое сердце, тебе остается только замести осколки и начать все сначала, так?
Она посмотрела на Томмазо, мирно спавшего в своей коляске. Ощутив необходимость утешения в прикосновении к его теплому тельцу, она наклонилась и осторожно вынула ребенка, поддерживая одной рукой покрытый персиковым пушком затылок, а другой – крохотную попку.
После чего улыбнулась отцу и спросила:
– Хочешь подержать своего внука?
Однако отказаться не было сил. Посмотрев на свою нежданную дочь и на ее крошечного малыша – такого молочного, морщившегося в не знающем сновидений сне, – он нашел для них место в многолюдном некрополе своего сердца.
– Да, – произнес он наконец, удивленный, покорный и чем-то довольный. – Да. Я очень хочу этого.
Благодарности
Хочу еще раз представить вам несколько моих источников.
Понимание Джоном Кандотти Исхода 33:17–23 взято из Хатам Софер (цитируется по книге Лоуренса Кушнера «Искры под поверхностью»).
Генетик Сусуму Оно в реальной жизни преобразовал генетический код слизи, плесени и мышей в ноты; результаты, как сообщается, чем-то напоминают Баха, хотя гармония в последовательностях еще не обнаружена.
Необыкновенные автобиографии Темпл Грандин и Донны Уильямс были окном в аутизм, как и искренняя и прекрасная книга «Осада» Клары Клэйборн Парк.
Стихотворение, припев которого «Мясо непокорное…», «Контратака» Владислава Шленгеля, цитируется в книге Адины Блады-Швайгер «Ничего больше не помни».
Шон Фейн, как и я, узнал всю нашу химию от Бетти Каплан и из «Воды, льда и камня» Билла Грина, чья проза столь же прозрачно прекрасна, как и Антарктические озера, которые он изучает.
Когда я писала, у меня в голове часто звучали две песни: «Свидетельство» Робби Робертсона и «Beim Schlafengehn» Рихарда Штрауса.
Мора Кирби присутствовала при написании этой книги. Кейт Суини и Дженнифер Такер ежедневно помогали мне во время ее создания и были рядом; они научили меня быть жесткой.
Мэри Дьюинг не только учила меня писать, она также научила меня (и Нико) ценить оперу.
Дэвид Кеннеди, Айтор Эстебан и Роберто Марино помогли с Белфастским английским, эускарским и неаполитанским итальянским.
Моя инстинктивная реакция на критику – прятаться за печью и сосать большой палец; тем не менее следующие люди рассказали, что мне нужно было знать о ранних версиях этой книги, и каждый из них посоветовал, как улучшить ее: Рэй Бако, Мириам Годерих, Томаш и Мария Рыбак, Вивиан Сингер, Марти Коннелл, Элли Д’Аддио, Ричард Дориа – старший, Луиза Дьюинг Дориа, Род Тулонен, Кен Фостер, Кэти Колоннес, Паула Санч, Джудит Рот, Лесли Турек, Делия Шерман и Кевин Баллард.