Мэри Патни – Самая желанная (страница 73)

– Джервейз, это не ваша вина! Она была взрослой женщиной, а вы – почти ребенком! Это ужасно, что мать могла так поступить со своим сыном, но вы не становитесь хуже от того, что стали ее жертвой. Не позволяйте гневу разрушить вашу жизнь! И не наказывайте меня за грех вашей матери! – добавила Диана с мольбой в голосе.

Тут взгляды их встретились. Он стоял всего лишь в футе от нее, и Диана чувствовала тепло его тела.

– Возможно, в тринадцать лет это был не столько мой грех, сколько грех против меня, – проговорил виконт. – Но как же быть с тем обстоятельством, что я гораздо больше ее сын, чем сын моего отца? – Губы Джервейза исказились в жуткой гримасе. – Мой отец был совершенно сухим и бесчувственным, а я унаследовал страстную и распутную натуру матери. И, увы, я не лучше, чем была она. Уж кому, как не вам, знать, на что я способен. Я пытался себя контролировать, растрачивать свою страсть там, где она никому не причинит вреда, пытался искупать свои грехи, и… – Помолчав, он с отчаянием в голосе добавил: – Я старался верить, что не хуже других, но несмотря на все, я не способен укрыться от правды. Я так порочен, что у меня нет надежды на искупление.

– Надежда на прощение есть у каждого! – воскликнула Диана. – Вы не более испорченный, чем любой из смертных.

Она в страстном порыве схватила его за руки и в тот же миг поняла, что совершила роковую ошибку. Едва она прикоснулась к нему, остатки самообладания покинули Джервейза, и он, привлекая ее к себе, яростно впился поцелуем в ее губы. Но Диана не чувствовала в его поцелуе ни любви, ни нежности, ни даже страсти – только боль и отчаянное желание разогнать ту тьму, в которую была погружена его душа.

Он подтащил Диану к кровати, швырнул на одеяло и, придавив своим телом, снова впился в ее губы. Внезапно рванув полу халата, он обнажил ее груди и с жадностью обхватил их ладонями. Диана боролась, пытаясь высвободиться, но Джервейз, погруженный в свой собственный ад, был слишком силен. Если бы он хотел ее по-другому, Диана бы отдалась ему с радостью, но не так, не в акте насилия, который настолько ожесточит их обоих, что примирение станет невозможным.

Тут он чуть приподнялся, и Диана, воспользовавшись моментом, сумела дотянуться до ножа в ножнах на бедре. Джервейз находился в таком состоянии, что даже не заметил блеска лезвия. Вытащив нож, Диана полоснула им поперек левого предплечья мужа, и в следующее мгновение на ее обнаженную грудь капнула кровь. И в тот же миг Джервейз скатился с нее; его лицо было искажено ужасом от сознания того, что он едва не сделал. В глазах его было отчаяние, и он, содрогнувшись всем телом, закрыл лицо ладонями. Увы, только что произошедшее подтверждало его самые худшие представления о собственной природе.

Диана, ошеломленная, не могла произнести ни слова. Положив окровавленный нож на кровать, она запахнула на себе халат. И ей казалось, что она задыхается. «Но как же так?.. – спросила она себя. – Неужели мужчина и женщина, которые друг друга любят, способны на такое?..»

Наконец Джервейз заговорил, и голос его казался совершенно безжизненным – в нем не чувствовалось даже боли.

– Диана, не говорите мне об искуплении. Некоторым душам спасение недоступно. Теперь даже вы должны это признать.

В прошлом, когда ей не удавалось выразить что-либо словами, Диана прибегала к прикосновениям; вот и сейчас она положила руку на плечо мужа, но он резким движением отстранил ее.

– Не прикасайтесь ко мне! Ради всего святого, не прикасайтесь!..

Потрясенная такой реакцией, Диана отпрянула и, зябко поежившись, обхватила плечи руками. Все это походило на кошмарный сон, и она, пытаясь вернуться к реальности, совершенно будничным тоном сказала:

– Вашу руку нужно перевязать.

Виконт улегся на спину, прикрывая лицо здоровой рукой, и, тяжело вздохнув, пробормотал:

– Но это сделаете не вы, Диана. Уходите. Уходите же…

Диана встала, придерживая порванный халат, и посмотрела на мужчину, лежавшего на кровати. Никогда еще она не чувствовала его силу так остро, как сейчас, когда он был на грани срыва. На ее долю выпало немало страданий, но она когда-то знала любовь матери и даже любовь отца, когда была совсем маленькой. А потом в ее жизни появились Эдит, Джоффри и Мадлен – верные ей и любившие ее. Джервейз же не любил никого и никогда. Отец им не интересовался, а мать обошлась с ним ужасно – отравила его душу. Но все же Джервейз выстоял, хотя с его богатством, властью и умом он мог бы сотворить немало зла. Однако он был справедливым и проявлял порядочность по отношению к тем, кто от него зависел. Как любовник он был более чем справедливым – щедрым и добрым, даже нежным. И он не раз рисковал жизнью – как в армии, так и на этой своей таинственной службе в Уайтхолле.

Джервейз никогда не знал настоящей любви, и поэтому неудивительно, что боялся ее принять – боялся оказаться во власти женщины. Но при этом он жаждал подлинной близости, и именно этим объяснялась жгучая ревность, а также неспособность поверить в ее преданность. Неудивительно, что ее мнимое предательство так на него подействовало, а откровения обнажили рану, скрывавшуюся до этого в глубинах его души.

И сейчас, в эти самые мгновения, Диана вдруг поняла, что полюбила его еще сильнее. Нетрудно быть добрым, когда этому способствуют обстоятельства, но как же непросто это было для Джервейза, лишенного родительской любви, видевшего только черствость и эгоизм. И все-таки он выстоял и стал порядочным и честным человеком, пусть даже и не был счастлив. А она своим неосознанным стремлением заставить его хотя бы отчасти поплатиться за содеянное, своим безрассудным чувством собственной правоты довела его до отвратительного состояния. Вспомнились слова Мадлен: «Некоторых можно поставить на колени, и вся их честь и гордость будет раздавлена теми, кого они любят». Увы, она невольно сыграла на уязвимости Джервейза. Чтобы утолить собственную жажду власти, она не захотела обещать ему свою верность, когда он отчаянно об этом просил. Да, когда-то он нанес ей ужасную рану, но уж она-то, в ее положении, должна была понимать, что не следовало отвечать ударом на удар.

И вот сейчас он находился в непроглядной тьме, где не было ни одного лучика света, ни надежды. И Диана с содроганием подумала: «Что бы я ни сделала, что бы ни сказала, это ничего не изменит. Но, может быть, все-таки попытаться?»

Собравшись с духом, Диана тихо проговорила:

– Поверьте, Джервейз, что бы вы ни сделали, как бы себя ни проклинали, я вас люблю, потому что вы достойны этого. Думаю, нас свела сама судьба. Мы оба многое пережили, но вместе сможем исцелить друг друга, если постараемся.

Диана заметила, как выражение лица виконта на мгновение изменилось, однако он промолчал – вместо ответа слышалось только его шумное дыхание. Пропасть между ними была слишком велика, чтобы перекинуть мост, и Диана боялась, что разрушенное уже не восстановить.

Говорить больше было не о чем. Она молча взяла свечу, которая уже почти догорела и начала коптить и свой нож. Диана знала, что если бы Джервейз захотел покончить с собой, чтобы не жить с этой болью, то придумал бы способ, но она не собиралась помогать ему в этом, и все же нашла в себе силы уйти.

Глава 23

Джервейзу эта ночь показалась нескончаемой. Соорудив импровизированную повязку на рану, чтобы остановить кровь, он, не гася свечу, улегся на кровать. Ему было страшно остаться в полной темноте. Он не мог забыть тот факт, что его соблазнила собственная мать, хотя с годами сумел отгородиться от этого события невидимой стеной в своем сознании и все воспоминания о подробностях жестко подавлял. Но теперь перед его мысленным взором теснились те же самые образы и слова, слышался тот же насмешливый шепот…

Медора… Имя Медора – одна из форм имени Медея. Медея – волшебница, убившая своих детей. Иногда Джервейз задавался вопросом: а не стала ли бы мать другой, будь у нее иное имя?

После того дня он ее больше не видел. Тогда он сбежал из дому и бежал, ничего перед собой не видя, не думая, куда бежит. Когда люди отца нашли его – а это случилось только спустя несколько недель, – он отказался возвращаться, если ему не пообещают, что он никогда не окажется под одной крышей со своей матерью. Отец приподнял брови в некотором удивлении, но поинтересоваться причинами не захотел. Вопрос решался просто: можно было оставить сына в школе или отправить в отдаленные поместья, куда леди Сент-Обин никогда не поедет.

Когда Медора умерла, Джервейзу было семнадцать, то есть он находился в том возрасте, когда большинство молодых людей очень интересуются любовными похождениями, но при этом часто язвят на подобные темы. Именно тогда, несмотря на юный возраст, Джервейз успел подраться на двух дуэлях, и только после этого его однокашники сообразили, как опасно упоминать о покойной печально известной виконтессе в присутствии ее сына. Оба раза Джервейз старался не убить противника, поскольку ничто, сказанное о его матери, не могло быть оскорбительнее правды, но дуэли усиливали ноющую боль, поселившуюся в его душе.

Женитьба, походившая на кошмарный сон, лишь подтвердила его мнение о том, что он не достоин жить нормальной жизнью. Джервейз ужасно обошелся с той несчастной девочкой и подумал, что так ему и надо: теперь он связан узами брака с умственно отсталой, – но, несмотря на чувство вины и раскаяние, он никогда по-настоящему не задумывался о жизни своей жены.