Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 30)
Студенты вновь оживились, глянули на меня с любопытством, видно почуяв неладное. Я же уткнулась в свои записи, пролистала их, снова окинула взглядом зал.
И сказала:
– Прошу прощения. Вижу, вам скучно.
И вышла из зала, прихватив свои записи.
– Я здесь не на своем месте, – пожаловалась я в тот же вечер Дэниэлу.
– Кейт, с кем не бывает? Провалы у всех случаются.
– Дело не в этом. Не у всех есть способности. Плохой из меня педагог. Не умею я объяснять, гублю предмет на корню.
Звучало это слишком уж театрально, не хотелось разводить мелодраму, но меня прорвало. Я чуть не плакала от отчаяния, чувствовала себя нелепой. Такое со мной бывает редко, на самом деле я человек трезвомыслящий.
Дэниэл вцепился обеими руками в волосы, точнее, в лысину, этот жест мне напомнил Люка.
– Что ж ты себя поедом ешь! Подумаешь, одна неудачная лекция! В любом университете в любом городе мира почти все лекторы полное дерьмо. И ничего, довольны собой.
Я возразила:
– Тут не одна неудачная лекция, Дэниэл, у меня удачных не бывает. Значит, я плохо работаю. Не выдержу я, вот так халтурить изо дня в день, из года в год.
– Не преувеличивай, Кейт.
Минутное молчание.
Дэниэл спросил, на этот раз мягче:
– А профессор Кайли что сказал?
Я пожала плечами:
– Был, как всегда, любезен. Ты же его знаешь.
– Кайли? Любезен? Ну вот тебе и ответ. Ты единственный человек на кафедре, с кем Кайли любезен. Как по-твоему, с чего бы? Подумай сама.
Но я думала о Мэтте. Меня терзало смутное чувство, что я его предала. Именно предала. И непонятно, с чего бы, ведь на деле Мэтт сам себя предал.
17
В ту зиму, пока мы были заняты своими заботами, дела у Паев шли все хуже и хуже. Наверное, присмотрись мы получше, заметили бы тревожные знаки, но ферма Паев была на отшибе, вдобавок зима выдалась такая суровая, что все сидели по домам. Паи перестали ходить в церковь, но в первые недели никто не забеспокоился, дороги без конца заметало, и народу на службах было негусто.
В другое время года, случись что у Паев, Мэтт и Люк первыми узнали бы, но зимой работы на ферме не было, и с Паями они не виделись.
Лори не появлялся в школе с октября, после драки с Алексом Кирби. Миссис Станович, у которой дорога под самыми окнами и видно, кто идет на ферму Паев или оттуда, говорила, что под Рождество к Паям несколько раз ходила мисс Каррингтон. Наверное, хотела напомнить Кэлвину о его обязанностях, ведь по закону его дети должны учиться в школе, пока им не исполнилось шестнадцать, но, как видно, ничего от него не добилась. Лори тогда было без малого пятнадцать, а на прогулы фермерских детей школьный совет смотрел сквозь пальцы – дома, как известно, нужна их помощь.
На исходе марта, когда начал таять снег, Мэтт и Люк снова пошли работать к мистеру Паю. Тем временем Рози все реже появлялась в школе. Она и всегда-то была болезненной, любую заразу подхватывала, но на этот раз мисс Каррингтон, видно, заподозрила что-то посерьезней, недаром она зашла к нам, когда Люк и Мэтт отработали на ферме неделю. (Если она и знала о наших семейных передрягах, то виду не подала. Нет, вряд ли она знала, доктор Кристоферсон был не из болтливых.)
Она спросила у ребят – осторожно, прекрасно понимая, что вопрос неудобный, – все ли в порядке у Паев. Я тогда подслушивала, но потом Мэтт закрыл дверь, и я так и не узнала, что они сказали в ответ. Да и знали они далеко не все.
Думаю, все могло бы быть иначе, будь Лори в отца – и внешностью, и нравом. Без раздоров бы не обошлось – судя по рассказам мисс Вернон об их семейной истории, не могло у них быть все гладко, – но, возможно, было бы полегче, походи Лори на отца. Кэлвин, по словам мисс Вернон, никогда не перечил отцу. А Лори взбунтовался. Его было не так-то просто запугать. Вот что, наверное, злило Кэлвина. Всю жизнь прожить в страхе перед отцом, столько лет сносить оскорбления, чтобы потом на тебя «огрызались», да не кто-нибудь, а родной сын, – думаю, это и стало последней каплей.
Вот почему, наверное, дела у них в тот год шли все хуже и хуже. Лори к тому времени уже из мальчика превратился в юношу. В детстве он бы не посмел бунтовать, но когда в крови бурлят гормоны, дело другое.
Не берусь представить, каково было миссис Пай и Мэри смотреть на все это со стороны, тщетно пытаться их помирить. Миссис Пай в ту зиму сломала руку и несколько месяцев проходила в гипсе. Говорила, что поскользнулась на заледенелом крыльце и ударилась о ступеньку. Может быть, и правда.
Она заглянула к нам однажды – кажется, в начале зимы, тогда она еще выходила на улицу. Пришла она с гостинцами; помню, как она стояла в дверях, расспрашивала Люка, как у нас дела, смотрела на него, но видно было, что она не слышит. Она будто прислушивалась к чему-то в отдалении. Словно каждую минуту ждала нового несчастья.
Что до Рози, она и всегда была с приветом, но в тот год, даже когда еще ходила в школу более-менее регулярно, стала бессловесной, как камень. Страх сделал Рози дурочкой, а сострадание лишило ее дара речи.
Но особенно тяжело мне думать о Мэри. Сопереживание, как считает Дэниэл, это не по моей части, а еще труднее сопереживать тому, кто тебе неприятен. Мэри я всегда недолюбливала. Помню, как пошла однажды встречать Мэтта, он задерживался, и я, само собой, испугалась – надела пальто, обулась и вышла на дорогу его поджидать, а сама представляла его мертвым, рядом с перевернутым автобусом. А он тут как тут, стоит на снежном валу, что оставил снегоочиститель, и болтает с Мэри. Та в своей обычной позе, обхватила себя руками, будто защищаясь от кого-то; глаза красные, нос тоже – словом, вид жалкий, как обычно. Насколько помню, я ее презирала. И винила за то, что Мэтт задерживается.
Но ей, наверное, тоже приходилось несладко. Это очевидно.
Ну а мы, Мэтт, Бо и я… мы достигли дна ниже некуда, ну а потом дела в семье Моррисонов потихоньку пошли на лад.
Вот так-то. Прав был Люк: кое-что подвернулось. Мало того, через несколько недель подвернулось и кое-что еще.
Но я чуть забегаю вперед; после «инцидента» между Мэттом и Люком доктор Кристоферсон к нам приезжал несколько раз, якобы осмотреть Мэтту плечо, но на самом деле и меня с Бо проведать. В последний из этих визитов он отвел Мэтта и Люка в гостиную и сделал им выговор. Я тому свидетель, подслушивала под дверью. Молли он привел с собой в дом, чтобы мы с Бо не скучали, но я, уже наученная горьким опытом, не желала оставаться в неизвестности. Пожалуй, впервые в жизни я открыто взбунтовалась против взрослых.
Выговор начался обманчиво мирным вступлением. То, что делают братья для нас с Бо, говорил доктор Кристоферсон, достойно восхищения, и все знают, как они оба для нас стараются.
Наступило молчание. Думаю, оба поняли, что это только начало.
Доктор продолжал. Сказал, что иногда, вопреки всем нашим стараниям, мы терпим неудачи. И признать это не стыдно. Даже наоборот, важно. Важно признать, что у тебя не получается, иначе взваливаешь на себя груз не по плечу, и тогда жди больших неприятностей.
И опять все замолчали. А потом Люк ответил, так тихо, что я еле расслышала, прильнув ухом к дверной щелке, – мол, они уже разобрались, все теперь хорошо.
Доктор Кристоферсон переспросил: точно?
Голос у него был вроде как ласковый, но даже я уловила в нем суровую нотку. Он чуть выждал, вопрос повис в воздухе. Доктор сказал, что больше всего беспокоится обо мне и Бо. То, что случилось на наших глазах, не должно повториться. Нас надо щадить, мы слишком ранимы.
Молчание на этот раз затянулось. Люк кашлянул.
Доктор Кристоферсон продолжал: как это ни прискорбно, но при малейшем подозрении, что безобразия повторяются, придется ему связаться с тетей Энни, ничего другого не остается. На мое счастье, я не понимала, что это означает на самом деле. Думала, доктор им грозит нагоняем от тети Энни, и рада была – давно пора. Мне не пришло в голову, что нас с Бо могут отправить на восток.
И вновь наступило молчание, и на этот раз нарушил его сам доктор Кристоферсон. Он потребовал с ребят два обещания. Во-первых, любые споры решать миром. Во-вторых, при любых трудностях просить помощи. Их стремление к самостоятельности очень похвально, но чрезмерная гордость – это уже слабость, а кто-то скажет, грех. Многие здешние жители рады были бы нам помочь, из уважения к нашим родителям. Итак, ему нужны гарантии. Больше никакого рукоприкладства, а наше с Бо благополучие отныне превыше гордости.
Оба дали слово – сначала Люк, за ним Мэтт. Доктор Кристоферсон тут же устроил им проверку – сказал, что с деньгами у нас наверняка сейчас туго, и предложил помощь. Испытание оба провалили – отвечали сдавленными голосами, дескать, все хорошо, честное слово, папиных денег еще много осталось, спасибо большое. Доктор, надо думать, догадался, что это вранье, но пропустил мимо ушей – видно, решил, что хватит с них на сегодня унижений. Заскрипели стулья, и я кинулась обратно на кухню, где Бо чаевничала, сидя на полу рядом с Молли.