Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 12)

– В городе. Виделся с мистером Левинсоном, папиным адвокатом. Надо было кое-что обсудить с ним, узнать. Если картошку больше никто не будет, я доем.

– Ты что, не мог нам сказать, куда едешь? – Голос у Мэтта был стальной, холодный, словно лезвие ножа.

– Хотел все уладить, а уж потом говорить. А что? – Люк огляделся. – Что-нибудь случилось?

Мэтт кашлянул.

Тетя Энни сказала:

– Ничего, Люк. Просто расскажи нам, и все.

– А можно я сначала поем? С утра во рту ни крошки не было.

– Нет, – вскинулся Мэтт.

– Да какая муха тебя вдруг укусила? Ладно, ладно, успокойся! Так уж и быть, расскажу, ничего тут сложного нет. В общем, ни в какой колледж я не еду. Остаюсь здесь. Мы все остаемся. Я, ребята, буду вашим опекуном. Это законно, лет мне достаточно и все такое. Деньги у нас есть, те, что на учебу отложены, – деньги от продажи дома, ясное дело, не в счет, дом-то мы не продаем. Этого мало, но я могу работу найти. Могу в ночную смену работать – когда ты, Мэтт, будешь из школы приходить, нянчить Кейт и Бо. Но, возможно, работа у меня будет в городе, так что нам будет нужна машина, часть денег уйдет на нее, но мистер Левинсон нам присмотрит подержанную, он обещал. Я ему сказал, что ты в университет хочешь, а он: надо попросить в папином банке ссуду, там нам пойдут навстречу. Без стипендии, само собой, никуда, но ты же у нас гений, тебе ее заработать плевое дело, так? Да и рано пока об этом думать. Главное, мы остаемся здесь. Так что большое спасибо за все ваши хлопоты, тетя Энни, но они нам без надобности. А всех родных поблагодарите от нас, хорошо?

Воцарилось молчание.

Бо указала на миску с яблочным пюре. «Дай!» – сказала она и причмокнула. Никто не обратил внимания.

Мэтт спросил:

– Так ты не едешь в колледж?

– Не еду.

– Остаешься здесь? Ты не будешь учителем?

– Не больно-то мне и хотелось. Это мама с папой хотели.

Люк встал, усадил на стул Бо, взял тарелку и принялся накладывать себе свинину. В голове у меня гудело, будто там поселился пчелиный рой. Тетя Энни застыла неподвижно, сцепив на коленях руки, опустив взгляд. Веки у нее до сих пор были красные.

– Дай! – выкрикивала Бо, подпрыгивая на стуле и вытягивая шею, чтобы заглянуть в миску с яблочным пюре. – Дай!

Мэтт отрезал:

– Нет уж, спасибо.

Люк уставился на него:

– Что?

– Знаю, для чего ты это затеял. Нет уж, спасибо.

– Что ты несешь?

– А каково было бы тебе на моем месте? – спросил Мэтт. Он был весь белый как простыня. – Если бы я отказался от законного места в университете, чтобы ты мог поступить, – как бы ты себя чувствовал? И как бы ты жил после этого?

Люк ответил:

– Ты тут вообще ни при чем, это все ради Бо и Кейт. А еще потому, что я сам так хочу.

– Так я тебе и поверил! Ты это затеял из-за вчерашних слов Кейт.

– Да плевать я хотел, веришь ты или нет. Вот стукнет тебе восемнадцать, можешь забрать свою долю и свалить в Тимбукту, мне все равно.

Он навалил себе в тарелку еды, подхватил Бо, пересадил на пол, а сам сел за стол и принялся есть.

– Дай! – кричала Бо. – Дай… пюре!

Люк взял со стола миску и поставил перед нею на пол.

Мэтт взмолился:

– Тетя Энни, скажите ему, что так нельзя!

Я непонимающе уставилась на него. Люк предлагает спасительный план, а Мэтт его отвергает. Как тут поверить брату? В голове не укладывается. Лишь спустя годы я поняла, как отчаянно желал он того, что предлагал Люк, – не только для себя, но и для нас с Бо – и как тяжело и больно было ему от того, что не может он принять этот дар.

Он повторил:

– Тетя Энни! Скажите ему!

Тетя Энни пристально разглядывала блюдо с мясом. Вздохнув, она сказала:

– Люк, к сожалению, Мэтт прав. Ты поступаешь благородно, очень благородно, но, боюсь, ничего не выйдет.

Люк метнул на нее взгляд, не отвлекаясь от еды. Из-под стола доносилось чавканье Бо.

– Слышали бы тебя сейчас родители – гордились бы тобой, – сказала тетя Энни. И улыбнулась Люку. Лицо у нее было бледное, застывшее, как у Мэтта. Вот что еще я поняла лишь спустя годы – как тяжело пришлось тогда тете Энни. Она хотела все устроить так, как будет лучше для нас, – ради брата, а еще, думаю, потому, что привязалась к нам вопреки всему, что ей пришлось из-за нас пережить, – а возможности были ограничены. Наверняка она понимала, что жертва Люка стала бы ответом на все вопросы, понимала она и мучения Мэтта. А главное, видела, что Люк сам по-настоящему не представляет, на что идет.

– Ты же не потянешь, Люк, в том-то все и дело. Странно, как мистер Левинсон не понимает. Ну да, конечно, ведь он мужчина.

Люк поднял взгляд, продолжая жевать.

– Он не знает, какой тяжелый это труд, детей растить. Это же беспрерывная работа, без выходных. У тебя не получится и этим заниматься, и зарабатывать столько, чтобы всех вас прокормить. Даже с нашей помощью. Я имею в виду, постоянно.

– Мэтт будет помогать, на каникулах работать.

– Даже с помощью Мэтта тебе не справиться. Ты не представляешь, что это такое, Люк. Тебе неоткуда знать. В эти дни я старалась тебе помогать с девочками, а хозяйство я веду уже тридцать лет.

– Да, но вы к детям не привыкли, – возразил Люк. – Ну а я привык.

– Ошибаешься, Люк. Одно дело с ними жить, другое – за них отвечать. Заботиться о них. Обеспечивать всем необходимым, много-много лет. Это ежедневная, неустанная работа. Ради бога, да одна только Бо – каторжный труд!

– Да, зато мы с ней прекрасно ладим, – ответил Люк. И вспыхнул. – Я не говорю, что вы с ней не ладите. Я о том, что со мной ей проще. Я точно справлюсь. Будет нелегко, понимаю, но соседи помогут и все такое. Как-нибудь да выкрутимся. Справлюсь, куда я денусь!

Тетя Энни выпрямилась и в упор посмотрела на Люка. В тот миг я уловила в ней сходство с отцом, он делал точно такие же глаза, если видел, что спор зашел слишком далеко и пора закругляться. И заговорила она тоже по-отцовски:

– Люк, тебе неоткуда знать. Первое время все будет хорошо, но чем дальше, тем труднее. Соседи не смогут вечно вам помогать. Мэтт уедет, и останешься ты один с двумя детьми на руках. И поймешь, что жизнь свою променял на…

– Это моя жизнь, – ответил Люк. – Имею право ею распоряжаться, я сам так хочу.

Сказал он это решительно, дерзко, упрямо, но вилку отложил, запустил обе руки в волосы. Он тоже увидел в тете Энни отца.

Тетя Энни сказала:

– Это сейчас ты так хочешь. А через год все может измениться, но свой шанс ты уже упустишь. Ты уж прости, Люк, не могу тебе позволить…

Речь ее оборвал другой звук – тонкий, пронзительный. Всхлип. Я услышала, будто со стороны, свой плач. Оказалось, рот у меня разинут, глаза лезут из орбит и я рыдаю, рыдаю. Все смотрели на меня в упор, а я дрожащими губами с трудом пыталась выговорить:

– Ну пожалуйста… ну… ну… ну пожалуйста…

Часть вторая

8

Когда от сына Мэтта пришло приглашение, ночью мне плохо спалось. Сны были путаные, обрывочные, про дом, про работу, и лишь под утро – очень яркий, что вспоминался потом весь день. Будто Мэтт и я – уже взрослые – лежим на берегу пруда и смотрим, как скользит по воде изящная, стремительная водомерка в поисках добычи. Она замерла прямо у нас под носом, так что видны были ямочки на поверхности воды у нее под лапками. Мэтт сказал: «На воде есть что-то вроде пленки, Кейт. Это называется поверхностное натяжение. Вот почему водомерка не тонет».

Я была потрясена: это же такая элементарщина, а он мне растолковывает! Я исследую вещества, снижающие поверхностное натяжение. Это моя специализация. «Знаю, – отвечала я мягко. – А возникает оно потому, что у воды сильное межмолекулярное сцепление. Молекулы воды полярны, положительно заряженные атомы водорода одной молекулы притягиваются к отрицательно заряженному атому кислорода другой. Это называется водородная связь».

Я взглянула на Мэтта – все ли ему понятно? – но он смотрел в воду. Я ждала-ждала, но он так ничего и не сказал. И тут прозвонил будильник.

Была суббота. После обеда я собиралась с Дэниэлом на выставку, а потом – ужинать с его родителями. Но сначала надо было проверить большую стопку лабораторных работ, и я встала, сбегала в душ, сварила кофе и все это время не могла отделаться от неприятного осадка, что оставил сон. Я позавтракала миской кукурузных хлопьев, стоя у окна кухни и любуясь видом на такое же окно напротив, а кофе взяла с собой в тесную гостиную, она же столовая, где на столе меня ждала стопка тетрадей. Нет на свете тоскливей занятия, чем проверка лабораторных работ. Пишут их сразу после эксперимента, пока у студентов все свежо в памяти, тут-то и видишь, сколько всего они не поняли, – прямо слезы на глаза наворачиваются. Должность старшего преподавателя я получила меньше года назад, но работа со студентами уже вгоняет меня в тоску. Зачем люди поступают в университет, если им неинтересно учиться? Видимо, идут сюда за легкой жизнью, пить-гулять, а знания приложатся.

Я прочла первую работу и не уловила смысла, пришлось перечитать. И лишь с третьего раза я поняла, что, как ни печально, дело тут не в студенте, а во мне. Я отложила работу, пытаясь определить, что за чувство оставил сон, и внезапно поняла: стыд.

Казалось бы, глупость несусветная – стыдиться того, что натворил во сне. На самом деле я ни за что бы не стала поучать Мэтта. В этих вопросах я очень щепетильна, даже работу свою никогда с ним не обсуждаю, потому что пришлось бы упрощать, а это, на мой взгляд, было бы оскорбительно. Может быть, он бы этого и не заметил, но я-то замечаю.